dawaj dawaj
Меня разбудила череда разрывов. Мгновенно очнувшись ото сна, я скинул с плеч ватное одеяло, поднял с колен карабин и занял свою позицию в окопе. Наше отделение находилось на небольшой возвышенности. Сзади начиналась редкая березовая роща, которая, спустя километр, перерастала в темнеющую на горизонте стену непроходимого леса. Алекс еще шутил, что в случае прорыва не придется далеко ходить, чтобы соорудить всем нам березовые кресты. Прямо перед нами лежала необъятная и пугающая своими просторами степь. Несколько снарядов легло далеко впереди от наших позиций, вздымая в небо столбы из снега и земли. Справа от меня замер наш пулеметчик Пауль. На плечах у него была белая кружевная скатерть, что очень веселило нас даже в минуты, когда позицию пыталась нащупать артиллерия иванов. Если уж на то пошло, все остальные были не лучше. В покинутых деревушках мы брали все, что могли найти: скатерти, простыни, наволочки - все, что могло помочь нам хоть как-то укрыться в этой промерзшей насквозь степи. Наши шинели совсем не годились для маскировки. Мы напоминали зайцев-неудачников, забывших к зиме сменить шкурку. Особым счастьем было раздобыть тулупы, подбитые ватой, пару валенок. Но иваны все уносили с собой. Хотя, если на чистоту, не гнушались мы брать одежду и с убитых. Им все равно ничем не помочь, а тебе, если даст бог, нужно как-то пережить ночь. То там, то тут мы обнаруживали свернувшихся калачиком людей, будто статуи, вросшие в снег. Страшно представить, что откроется взору, когда придет весна. Все в этом месте пропитано смертью и всепоглощающей тоской. Мысли о том, что ты будешь следующим, кто покинет этот забытый богом мир, уже перестали быть навязчивыми. Смерть здесь - она везде, в необширной ледяной степи, в шальной пуле или осколке. Предположение, что тебя ранит - звучало как спасение. Шанс, что тебя вывезут отсюда, прежде чем красные размажут тебя по земле, наматывая километры кишок на гусеницы. Пара снарядов разорвалось позади нас.
- Еще немного и пристреляются, - Пауль сплюнул и вновь припал щекой к пулемету.
- Где наша артиллерия, люфтваффе? - взмолился Алекс - помощник пулеметчика, подтаскивая поближе ящики с патронами.
- Наверное там же, где и наш вчерашний обед. - усмехнулся Пауль.
Голод. Дикий голод одолевал нас с тех самых пор, как мы стали отходить от Сталинграда. Положенные 200 грамм хлеба и жидкая, едва теплая похлебка теперь казались нам самыми изысканными деликатесами. Наше отделение торчало здесь уже вторые сутки, а смены все не было. Все наши запасы закончились еще вчера. Я истекал слюной, когда нащупывал в кармане горбушку хлеба, которую я оставил на потом, лишь изредка отламывая от неё несколько крошек, когда кишки сводило предательским спазмом. Говорят, что в дивизии поели всех лошадей.
Еще несколько снарядов разорвалось уже ближе к нам. Земля промерзла настолько, что мы не смогли толком окопаться. Об траншеях в полный профиль можно было только мечтать. Мы же кое-как могли спрятаться лишь согнувшись в три погибели. Нас спасали лишь невысокие земляные насыпи по периметру окопа. Да уж, незадачливые из нас вышли зайцы - ни нору выкопать, ни спрятаться, слившись со снегом, мы не могли.
Нам на головы свалилось еще с десяток мин и все стихло. Где-то справа я услышал стоны. Наверное, кого-то все же задело.
- Счастливчик. Если выберемся отсюда, бедолага получит билет домой. - отозвался Пауль.
Он был старше нас. Широкоплечий, хорошо сложен. На его суровом, побагровевшим от мороза лице густым ковром поросла многодневная щетина. Я знал лишь, что он был из-под Оснабрюк. Пауль о своем прошлом мало рассказывал. Всем нам было известно лишь то, что он успел застать времена кайзера, сражаясь на полях Фландрии, пережив бойню на Сомме. О той войне от него мы почти ничего не слышали, однако, как бывалый ветеран, он с отеческой заботой оберегал таких неоперенных птенцов как я и Алекс. Алекс - мой ровесник, был из параллельного со мной класса. Оба мы были из Брауншвейга.
Алекс приподнялся в локтях, осматривая серое небо в поисках наших самолетов, однако низкая облачность не давала никаких надежд на поддержку люфтваффе. Пауль одернул его, заставляя прижаться к земле. Я тоже вжался ближе к брустверу, проверив предохранитель моего карабина.
- Сейчас пойдут. - процедил сквозь зубы Пауль. Он уже несколько часов не шевелился, ведя наблюдение. Я поражался его выдержке. Мороз крепчал, у меня слезились глаза. На шерстяном подшлемнике, на бровях, на ресницах нарастала корка льда. Пауль напоминал мне Вайнахтсмана с его белой от снега щетиной. Для полной картины ему не хватало лишь ослика, которого мы бы с радостью съели.