— Дэвид, — Коул впервые назвал адвоката по имени.
Шерман остановился у двери.
— Да?
— Гул... — Коул постучал скованными руками по виску. — Сделайте так, чтобы он прекратился. Пожалуйста.
Адвокат посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде была жалость. То самое чувство, которое Коул ненавидел больше всего.
— Я пришлю врача, Коул. Держись.
Дверь закрылась.
Щелчок замка.
Коул остался один.
Тени в углах зашевелились. Гул набрал силу, превращаясь в бесконечный, монотонный крик трибун, которые требуют крови.
Он положил голову на холодный металл стола и закрыл глаза.
Но темноты не было.
В темноте Отец ждал его с распростертыми объятиями.
Когда его вели обратно в камеру, он проходил мимо блока "B".
Заключенные висели на решетках. Татуированные лица, звериные оскалы.
Новость уже разлетелась.
— Эй, Звезда! — крикнул кто-то. — Где твой мячик?
— Убийца брата! Каин!
— Тебе конец, Мэддокс! Ты сдохнешь здесь!
Коул не реагировал. Он шел сквозь строй, волоча ноги.
Они думали, что пугают его.
Глупцы.
Они не могли напугать его сильнее, чем то, что жило у него в голове.
Дверь камеры захлопнулась.
Кап. Кап. Кап.
Бетон и эхо.
Коул лег на нары и уставился в потолок.
До суда оставалось восемьдесят пять дней.
Если он доживет.
Глава 4
Прошлое. Коулу 17 лет.
Роберт Мэддокс умер во вторник.
Это случилось на заводе, между второй и третьей сменой. Сердце. Просто остановилось, как заклинивший поршень в старом двигателе. Он упал лицом в контейнер с металлической стружкой.
Никаких последних слов. Никакого прощания. Никакого примирения.
Просто выкл.
Похороны были в пятницу. Февраль в Бостоне — это не время года, это состояние души. Небо цвета грязного льда, ветер, который пробирается под пальто и ищет шрамы, чтобы их разбередить.
Коул стоял у открытой могилы.
Ему было семнадцать. Он был ростом шесть футов четыре дюйма и весил двести тридцать фунтов чистой, перекрученной жгутами мышцы. На нем был черный костюм, который трещал в плечах — единственный, который они смогли найти на его размер в дешевом магазине.
Он смотрел на гроб. Дешевая сосна, покрытая лаком.
Отец лежал там.
Человек, который будил его в пять утра свистком.
Человек, который заставлял бегать до тех пор, пока легкие не начинали гореть огнем.
Человек, который говорил: «Боль — это слабость, покидающая тело».
Коул ждал.
Он ждал горя. Ждал, что внутри что-то оборвется, что слезы брызнут из глаз, как в кино.
Мать плакала рядом. Она ссохлась, стала маленькой и серой, как воробей на морозе. Она цеплялась за рукав Коула, словно он был единственным столбом, удерживающим небо от падения.
Но Коул ничего не чувствовал.
Только холод в ногах. И странную, пугающую легкость в груди.
Как будто с шеи сняли ярмо.
— Коул? — шепнула мать. — Попрощайся с папой.
Коул подошел к краю ямы.
Он посмотрел вниз.
«Ты машина, Коул. У машин нет чувств».
Отец был бы доволен. Сын не плакал. Сын стоял, выпрямив спину, с каменным лицом. Идеальный солдат.
— Прощай, сэр, — тихо сказал Коул.
Не «папа». Сэр.
Священник что-то бормотал о царствии небесном. Рабочие начали кидать землю. Стук комьев о крышку гроба был самым громким звуком в мире.
Тук. Тук. Тук.
Как удары сердца, которого больше нет.
Дом был тихим.
Эта тишина была не пустой. Она была плотной, давящей. В ней не хватало тяжелых шагов, кашля курильщика, запаха железа и пота.
Мать сразу ушла в спальню. Коул остался в гостиной.
Он прошел в гараж.
Святилище.
Здесь пахло резиной и ржавчиной. Самодельная штанга из труб и цемента. Скамья, обитая потрескавшимся дерматином. Турник.
Стены были увешаны вырезками из газет.
«Мэддокс уничтожает оборону Линкольна».
«Новая звезда Южного Бостона».
«Мэддокс: 120 ярдов за игру».
Отец собирал их. Он никогда не хвалил Коула в лицо. Но здесь, в гараже, он строил алтарь своему творению.
Коул провел пальцем по грифу штанги. Холодный металл.
Завтра в пять утра никто не разбудит его.
Никто не будет стоять над душой с секундомером.
Никто не скажет: «Еще один подход, слабак».
Свобода.
Она была страшной. Она была похожа на падение в бездну.
Коул сел на скамью и обхватил голову руками. Что ему теперь делать? Кто он без приказа?
Сзади скрипнула дверь гаража.
Коул напрягся. Обернулся.
В проеме стоял парень.
Худой, жилистый, с бритой головой. На шее — татуировка: паук, ползущий вверх к уху. Взгляд — колючий, сканирующий, взрослый не по годам.