Наши занятия прекратила Эльжбета, улучив время, когда до Орши остался дневной переход и никто не подслушивал.
– Де Бюсси… Я не в силах выносить ваши схватки, пусть даже небоевые. Вижу, как Павел смотрит на меня с обожанием. И вы уже все выразили в стихах. Не ровен час, один удар, один случайный выпад в горячке… Не хочу гибели ни вашей, ни его. Вы же обещали обойтись без убийств!
Зубами удержал готовый сорваться с языка вопрос: чья же жизнь для вас более ценна? Наверняка витязь тоже получил порцию признательных взглядов и улыбок, когда Эльжбета узнала о готовности русского оставить ее под отчим кровом в Смолянах.
В замок Ногтев категорически отказался въезжать. В сотне шагов от его серых башен остановил отряд.
– Я знаю, что делаю, де Бюсси. Пограничные люди – особенные, да и мои не лыком шиты. Как припомнят друг дружке былое… Словом – прощай. Бог даст, свидимся.
– Прощай, Павел!
Он повернул коня, потом крикнул через плечо:
– Помни о своем обещании, француз! Год!
Год – это очень долгий срок. И в Смолянах я точно не собирался задерживаться до следующего января.
Глава тринадцатая
В Люблине
Оттянув возвращение в свиту короля настолько, насколько позволяют приличия, я ехал в Краков, но мыслями оставался на востоке Литвы, в уютном местечке Смоляны на берегу реки Дерновки. Замок Одинцевичей был невелик, поверх каменной стены возвышались деревянные башни, обмазанные глиной. Владимир Одинцевич, отец Эльжбеты, в порыве откровенности рассказал, что финансовые тяготы, видимо, заставят продать родовое гнездо в Смолянах князю Сангушко, тот наверняка перестроит замок в мощную крепость.
Пожилой шляхтич поначалу принял меня в штыки и едва не выпроводил тотчас, как узнал, что я, католик и иностранец, смел явиться в его дом, прикончив Михаила Чарторыйского, пусть шалопая и ветрогона. В отношении личности покойника пан Одинцевич не питал иллюзий, но все же зятя из боковой ветви древнего княжеского рода если и не любил, то хотя бы уважал, да и успел принять его как члена семьи. Эльжбета взмолилась и упросила дать мне пару дней отдохнуть перед дальней дорогой, эти дни растянулись на две недели.
Я готов был провести их все до единого с Эльжбетой, не только дни, но и ночи, конечно, тем более к отъезду в ее неприступно-ровном отношении ко мне появились какие-то проблески… Чего? Сам не мог точно ответить на этот вопрос и даже определить – действительно ли она дала мне надежду или я стал обычной жертвой самообмана.
Любая попытка объясниться или выразить чувства прозой, а не чужими стихами, неизменно разбивалась о скалу: ни с кем и никаких серьезных разговоров до конца января 1575 года не заводить, тем более – даны обещания Ногтеву, и бесчестно их тут же нарушать. Правда, его брат не слишком связан той договоренностью и запросто наведается сюда, от Смоленска до Смолян совсем недалеко.
Пан Одинцевич ко мне любовью не воспылал, но притерпелся, тем более, как водится, нашлись общие темы для бесед – об оружии, лошадях и, само собой разумеется, о его старшей дочери. Он признался, что до сих корит себя за то, что неосмотрительно позволил повлиять на Эльжбету ее духовнику, бросившему в неокрепшую и чувствительную душу девочки семена религиозно-этических крайностей с призывами к самопожертвованию во имя Господа, это впоследствии основательно осложнило жизнь и дочке, и окружающим.
Самый важный разговор с Эльжбетой состоялся, когда уже была оседлана лошадь в обратный путь. Я улучил момент и подкараулил ее одну у светлицы, где она делила покои с сестрой.
– Когда закончится год, то я…
– Прошу вас, Луи, не принимайте на себя никаких обязательств заранее, – ее прозрачные коготки прикоснулись к моему рукаву. – Год – это много, даже оставшиеся десять месяцев. Не хочу пройти через еще одно разочарование. Лучше помогите мне скоротать время.
– Но как?! Находясь на другом конце страны?
– Присылайте мне книги, сеньор. О Франции, о любви. Побольше стихов, таких, как вы мне читали. Здесь очень мало книг, почти все церковные. Но сверх того ничего не нужно, пожалуйста!
Это нечаянное прикосновение и сдержанная просьба отправить литературу составили все мои трофеи долгого путешествия, где я едва не погиб, нарушил волю короля и наверняка попаду в опалу по возвращении. Но лучше мало, чем ничего! У заведомо чуждых не бывает просьб друг к другу, и если бы отчуждение сохранилось, Эльжбета не допустила бы повода к продолжению общения…