С похорон предыдущего краковского монарха на нужды алхимической науки не отпускалось ни злотого, Пшемысского кормили старые слуги по многолетней привычке. Откуда он набирал всякие ведьмины и драконьи снадобья, одному Богу (точнее – дьяволу) ведомо. Еще сложнее, чем докричаться до глухих ушей старого взрывотехника, было уговорить его на сделку – изготовить запалы для моих пистолетов в обмен на золото для дальнейших опытов. В результате я избавился от необходимости подсыпать порох на пистолетную полку, вместо них появились вонючие лепешки для греческого огня, мгновенно воспламенявшиеся от кремневой искры.
Вавель вздрагивал теперь в любое время суток, обитатель подвала не различал день и ночь… Генрих и его окружение удовлетворились байкой о фамильном привидении Ягеллонов, буйствующим в приступах вековой тоски.
Так подошло время поединка. Меня снова попытаются отправить на тот свет… И привыкнуть к этому невозможно.
Глава третья
Дуэль
Если ехать от Вавеля в сторону Люблина или Варшавы, нужно взять на север через улицу Гродску, Торговую площадь и Флорианские ворота, таким образом, пересечь весь Краков. Венецианская дорога – другое дело, она вьется прямо под Вавельским холмом на юго-восток и за Казимижем ныряет в густой хвойный лес. Ночью на исходе мая она выглядела зловеще… Я преувеличиваю. Наверно, сейчас любая ночная тропа показалась бы мне ведущей в ад, потому что предупрежден: в конце дороги ждет смерть.
Де Бреньи выторговал у меня пару моих особых пистолетов, к сожалению, сильно уступающих французским, без нарезов и с одним стволом. На свое мощное молодое тело он нацепил сплошной броневой панцирь, уязвимый разве что для клевца или средневекового двуручного меча; вызов на дуэль адресован мне персонально, и моему спутнику придется сражаться, только если благородный поединок превратится в свалку без правил, в том числе запрещающих кольчуги и кирасы. Де Бреньи – самый симпатичный из нас, конкурирующий с королем в изысканности черт лица, он пожаловался, что в столь воинственном облачении его не видит никто, способный оценить по заслугам.
Не хуже был экипирован де Келюс, компенсируя мелкий рост количеством оружия и зверским выражением физиономии. Обычно суровый мужской вид связывается с грозно торчащими усами и наставленной на противника острой бородкой, напоминающей некое волосяное копье. Граф был практически лишен такой растительности, отдельные мягкие кустики тщательно выбривал, смахивая на интеллигента двадцатого века, не хватало только очков. Я-то хорошо знал, насколько наш малыш Жак ревностно относился к своей небоевой внешности и немедля обнажал шпагу, заслышав хотя бы призрачный намек на его скромный рост и юношескую чистоту щек.
Держу пари, Шико отдал бы все за ночное приключение, засидевшись в Вавеле подле короля. Но ему выпало развлекать нашего высочайшего покровителя.
Само собой, в арьергарде трусили на худых кобылках Ясь и Чеховский, наш обоз и медсанбат.
Чтобы не быть обвиненными в противостоянии «французы vs шляхта», мы пригласили в качестве зрителей дюжину человек из городской стражи, все – поляки или литвины, а присутствие за спинами вооруженного отряда отобьет у наших врагов желание устроить общее побоище… По крайней мере, я так надеялся, пока не увидел размеры войска, собранного Сокульским.
Они подготовились заранее, окружив кострами будущее ристалище – поляну недалеко от дороги, в поперечнике не менее тридцати шагов. Отсветы огня на мрачных лицах придали действу некий мистический окрас.
Не тушуясь, направил Матильду ровно в центр круга.
– Доброй ночи, панове! Прекрасная погода для выяснения отношений, не правда ли?
Сокульский не изъявил желания поддержать светскую беседу.
– Плевать на погоду! Ты сейчас умрешь!
– Досадно… А вдруг выйдет наоборот?
– Тогда тебя вызовет пан Соколовский, за ним – пан Паскевич, за ним…
– Какой-нибудь другой пан, я понял. Но, пшепрашам, ничего не получится. Даже если я буду бодр, весел и без единой царапины, о следующем поединке предпочту договариваться отдельно.
Множественность поляков сыграла с ними злую шутку. Я бросал обидные слова, унижая только Сокульского, из них выходило, что он один задумал бесчестное дело – натравливать новых и новых дуэлянтов на единственного фехтовальщика в моем лице, благородные паны никогда не опустятся до подобной низости, ибо честь превыше всего и тому подобное. Кроме того, среди большого числа людей, даже специально отобранных моими врагами, наверняка немало и тех, кто не пожелает поступиться дуэльными правилами.