Буквально через минуту к нам подошли два низкорослых, но очень важных и крутых, по их мнению, субъекта. Один, чернявый и горбоносый, в духе персонажей из «Крестного отца», на гнусавом итальянском потребовал убраться к дьяволу. За спиной коротышек нарисовалась четверка громил, минимум у одного пиджак топорщился от подмышечной кобуры.
Коллега послал итальянца по-русски и гораздо дальше, для наглядности пихнул в пузо, тот завалился в ноги стрелку. Мне захотелось сползти под барную стойку, чтоб не задела случайная пуля, но мафиозники тревожно забормотали: «атенционе, руси!», пострадавший итальянец робко начал извиняться: «скузи, скузи, синьори…». Они ретировались, барсетка с мобильником досталась моему товарищу в качестве трофея.
Оказывается, наша грозная репутация в ближнем европейском окружении нарабатывалась веками. Отчего же «атенционе, руси!», ну или хотя бы «ахтунг!», никто не сказал ни Наполеону, ни Гитлеру? Дай бог, в этом мире они к власти не прорвутся.
После странного обморока вдруг лучше стал помнить события прошлой жизни, в памяти даже прорезались фамилии авторов выражения «молодая была не молода» – это Ильф и Петров сказали о мадам Грицацуевой. Почаще записывал слова стихотворений и песен, чтобы поддержать репутацию поэта.
Это одновременно и беспокоило. Родной мир не отпускал. Тот обморок был – словно невидимый кукловод натянул вожжи, напомнил: ты у меня на привязи. Руки-ноги слушались как прежде, но даже представить страшно, что случится, если невидимка выключит меня во время дуэли, такой как с Сокульским. Скорее всего, вернусь в первоначальное тело, но уже без головы.
Неприятно. И есть еще одна деталь, которую лучше выяснить тотчас.
– Скажи-ка мне, казак Евсей, когда воевода Ногтев распорядился меня сторожить?
– Так вечером, как в шинок собирались, пан француз.
Вот! Ногтев загодя решил мне покровительствовать. Значит, сведения о Франции – не единственное, что его волнует. Если братская любовь обострится еще горше, молодому воеводе и всей Речи Посполитой может не хватить, чтобы спрятаться от гнева родственника. А в Париже будет человек, Павлу обязанный за охрану в Люблине.
В разведке часто так бывает, служебное и личное переплетено до неразрывности.
Глава шестая
Снова в Кракове
Мой скороспелый отзыв с синекуры в Люблине был вызван прозаической проблемой: Анжу понадеялся на совет опытного сердцееда по поводу Анны Ягеллонки.
– Сожалею, сир. Мне действительно часто приходилось объяснять дамам, что наши нежные отношения безвозвратно остались в прошлом. В данном случае диспозиция иная. Старая дева грезит выйти замуж не только за самого завидного жениха Франции, но и за королевский трон. Добровольно отказаться от высшего для женщины положения в Речи Посполитой – это за пределами ее сил. Пардон, никакого чуда придумать не могу.
В королевских апартаментах, кроме меня, отбывали повинность Шико и де Келюс. Шут был одет строго и не пытался буффонадно пародировать Генриха, другой пыжился вытянуться по стойке «смирно» и дотянуться макушкой хотя бы до уха Шико, что совершенно невозможно. Надо понимать, оба приближенных, как и другие наиболее доверенные члены свиты, ходили замученными до остервенения требованием изобрести то самое чудо, что позволит игнорировать женитьбу на Ягеллонке и при этом не рассориться с магнатской верхушкой Речи Посполитой. Я только что пополнил ряды не оправдавших надежд. Паковать сундук и возвращаться в Люблин?
Монарху было не до меня. Он, стеная от невозможности выбраться из ловушки, зазвал лакеев и придворных ради церемонии облачения к обеду. Сегодня ожидались Радзивилл Сиротка, Ян Замойский и кто-то из Потоцких, вопрос женитьбы всплывет непременно – приближалась середина июня, с коронации прошло несколько месяцев, а обещание вступить в брак так и не исполнено.
У меня, наконец, выдалась возможность расспросить Шико.
– Говори, что тут произошло за эти недели?
Мой друг уже не отшатывался от меня как от прокаженного.
– Пришло письмо от Марии Клевской. Король перечитывал его раз двести, некоторые места – вслух. Ее муж принц Конде сбежал из Парижа, Мария пишет: ах, изнываю от любви, мон амур, мон ами, теперь я свободна, жду не дождусь встречи. Наш Анжу прыгал от восторга. А тут ворвался Замойский с ультиматумом: сдержи королевское слово, невеста созрела… лет двадцать назад.
– Про Чарторыйскую не вспоминает?
– Нет, больше не вспоминает, шалунишка. Кстати, за любовным томлением Генрих не обратил достаточного внимания на самое интересное в письме. Карл основательно болен. Его одолевает чахотка. Чтоб не смущать двор немощью и кровохарканьем, удалился из Лувра в Венсенский замок. Самое тревожное – помиловал двух еще не казненных врагов, зачинщиков гугенотского мятежа, своего брата Франциска и Генриха Наваррского, словно заслуживает перед Господом репутацию милосердного.