Или есть зерно правды в рассуждениях литовского магната? Генрих, наверно, согласился бы с Радзивиллом: от меня сплошные неприятности. Быть может, так и не вписался в этот мир. Вроде и действовал по правилам, но постоянно выпадало гладить судьбу против шерсти.
И наплевать!
Я вскочил с топчана, вызвав панический крысиный писк. Тюрьма разрушает мое тело, но никогда не сломает дух! Не унижусь до самокопания, а тем более до самобичевания. Высижу в этом вонючем сарае сколько придется и не сдамся! Пусть сдохну, но не приму навязанные мне правила игры!
Прошел еще день. За ним следующий. Менялось лишь одно – все более холодало по ночам. Сердобольный Станислас притащил грубую, но теплую дерюгу, наказав сбрасывать ее за топчан, если вдруг кто-то нагрянет, явно сделал это по своему почину и в нарушение правил. Пусть воздастся тебе, добрая душа!
Моя бдительность подверглась испытаниям уже назавтра. Снова гремели ключи в замке, но это не он, мой единственный собеседник, послышались голоса человек трех… Среди них прозвучал один женский! И словно прожектор осветил вонючую арестантскую берлогу, когда вошла она…
– Боже, как здесь невыносимо ужасно!
Хотел оттолкнуть ее, выдворить из мерзкого подвала, пока одежда и волосы не пропитались запахами гнили и нечистот, но я не мог промолвить ни слова.
Все эти месяцы в неволе, думая об Эльжбете, сам себе удивлялся: за долгую прежнюю жизнь перенес несколько влюбленностей и разочарований, в нынешнем воплощении походил на жеребца, у которого главным критерием успеха было – покрыл или не покрыл кобылку. Но с ней совершенно иначе, даже представить не мог, что она – обычная земная женщина. Ее способность чувствовать, сопереживать, склонность к самопожертвованию ради других вызывали удивление и восхищение. Эльжбета – воистину святая, и о плотских утехах с ней думать не пристало…
– Вы – первая, кто навестил меня в этом неуютном пристанище, пани. – Слова, наконец, протиснулись наружу, голос дрожал, я был не просто в волнении, а в лихорадке от потрясения. – Не рискну приблизиться и поцеловать руку: мне не позволили привести себя в порядок с самого ареста в июне. Не хочу оскорблять вашу чистоту.
– Кажется, вы и в правду не от мира сего, пан де Бюсси. Почему-то других ничто не смущает. Я искренне благодарна вам за спасение от замужества со смоленским воеводой. Он все-таки приехал в Смоляны, от предложения женитьбы скатился до гнусных домогательств… Страшно представить, что бы со мной было, позволь вы его брату увезти меня в Московию.
– Но его брат Павел не таков.
– Да… Эти московиты столь же разные, как литвины и поляки. Но почему-то страстью ко мне воспылал наихудший образчик их народа. Мне казалось опасным покидать замок, отец привез меня в Краков. Здесь с ужасом узнала, что вы не уехали с королем, а заточены в настоящей клоаке! Мир несправедлив.
– Я не ропщу. Судьба дала мне тяжкие испытания, но и наградила знакомством с вами, Эльжбета.
Эта песня Милен Фармер мне нравилась всегда. Здесь, в вавельском подвале, среди крыс, одиночества и безысходности, порой казалось, что она написана специально про меня, брошенного в темницу: «Вокруг все хаос, все мои идеалы: испорченные слова… Я ищу душу, которая смогла бы мне помочь»… И ангельская душа Эльжбеты явилась на мой беззвучный зов! Теперь хватит сил, чтобы вынести любые испытания.
– Как печально звучит… Этого стихотворения не было в присланных книгах.
– Неужели вы прочли их все?!
– Стихи – дважды и трижды.
– Тогда единственное, о чем сожалею, так это о невозможности подарить вам еще один сундучок.
– Я тоже сожалею о многом. В том числе, что была с вами излишне холодна. Ваши поступки порой вызывают трепет, но они продиктованы своей логикой и необходимостью, не смею больше вас судить за них.
Если бы с ней согласился краковский судья! Светлый силуэт платья и накидки едва был виден в полумраке, черт лица я почти не различал, их услужливо дорисовала память.
Идиллию прервал стук чем-то железным по решетке двери.
– Ясновельможная пани! Пшепрашам, свидание окончено.
Она порывисто шагнула вперед, ухватив меня за скользкую, отвратительно грязную руку.
– Сеньор! Не в моей власти добиться вашего освобождения, отец едва смог выхлопотать разрешение на этот единственный визит. Вас держат по личному приказу Сиротки, только он может отменить приказ. Но вы мужайтесь! Что-то наверняка переменится в этом мире. Я ухожу, но я с вами!