*
Находясь почти постоянно в молчании, не считая редких звуков автомобильных гудков и чьих-то громких возгласов из приоткрытого окна, Гермиона снова и снова прокручивает в мыслях беседу с Грейс, отмечая ее явную заинтересованность в Гарри. Возможно, стоит попытаться завести разговор о нем, и тогда Грейс наконец откликнется и заговорит. Она не спит по ночам, бродит по комнате, касаясь пальцами стен, и подолгу стоит у окна. На вопросы Гермионы она не отвечает, словно дала обет молчания. А днем ложится на пол и вслушивается в землю, иногда пугая этим Гермиону. Но страх за происходящее с Гарри и Малфоем гораздо сильнее, и в одну из ночей Гермиона подходит к стоящей у окна Грейс и тихо шепчет, словно беседуя сама с собой:
— В тот день… он особенно запомнился мне. Когда мы искали крестражи, искали выход… — горло тут же предательски сжимает, заставляя запнуться, — Гарри был очень расстроен… Подавлен, как и все мы, но как-то по-особенному, — она вздыхает, — мы постоянно прятались, переходя с места на место, словно блуждая в одних и тех же воспоминаниях. На какой-то момент это так затянуло, что я была готова оставить все и продолжать прятаться… Ведь что-то бы точно поменялось, не смогло бы продолжаться вот так… Но он не такой, — легкая улыбка касается губ Гермионы, — он не переставал искать пути даже в такое время. Ему было не важно, в какую цену обойдется победа, уже столько всего было пройдено, столько потерь и горечи…
— И что же он сделал? — звучит голос Грейс, но ее взгляд не отрывается от окна.
— Пожертвовал собой…
Вот те слова, возвращающие Грейс в эту маленькую комнату в городке на севере Ирландии. И она разворачивается к Гермионе лицом:
— Значит, есть в нас что-то общее… — легкая грусть отражается на ее лице, на мгновение она улыбается, но тут же холодеет. — Хорошо это или плохо, решать не мне, — она прикрывает глаза и замолкает, и Гермиона уже успевает отчаяться, когда Камерон внезапно продолжает:
— Двое бывших Посвященных убедили меня отдать им Гарри. Отдать для Хмурого.
Гермиона беззвучно охает — будто подтверждаются ее самые ужасные предположения — но Грейс спешит ее разубедить:
— Это такой обман, — она выдвигает ладонь вперед. — Они скажут Хмурому, что заманили и задержали Гарри, и Хмурый последует за ними в указанное место. И там действительно будет Гарри, но будут еще существа из Второго Подземелья, которые помогут обманом провести обряд разделения души.
— Разделения души? — перебивает Гермиона, ощущая, как удушливый спазм сжимает горло.
Грейс решительно кивает:
— Только это теперь способно сдержать ту возрождающуюся злость в теле Хмурого. Мы не способны…
— Но это… но мы не можем… — Грейнджер на секунду отворачивается и зажмуривается, дыша глубоко и приказывая себе не терять самоконтроля и не повышать голос. Затем она продолжает, чувствуя, как безумно колотится сердце:
— Грейс, послушай меня, прошу тебя, — ее голос звучит относительно спокойно, но в душе все клокочет, и она молит Мерлина услышать ее немую просьбу — не допустить подобной участи для Гарри! Любой ценой.
— Тебе довелось встретить Гарри… нормальным, — она разворачивает к себе Камерон за плечи, подавляя желание сдавить их до болезненного хруста, — ты никогда не видела, как его разум разрывает на части, не видела, как он… — Гермиона замолкает, на мгновение зажмуриваясь, стараясь не поддаваться врезающимся в разум воспоминаниям, — сдавливал мое горло…
Она сжимает челюсти до боли, но эмоции все равно берут свое:
— Пытался задушить! И ты сочла себя вправе решать за него, подвергать его подобной участи! — она срывается на крик. — И это ты мне будешь рассказывать о любви?! Ты понятия не имеешь, что это такое! — Гермиона с силой встряхивает Грейс, не без удовольствия отмечая, как ее голова резко откидывается назад. — И любовь никогда не бывает простой… — крик переходит в злое шипение: — Это почти всегда больно, почти всегда до слез, и если ты сейчас же мне не скажешь, где Гарри, я клянусь, я убью тебя…
Камерон словно деревенеет в ее руках, в глубоких синих глазах вспыхивает и тут же гаснет страх — словно укол, возвращающий в реальность.
— Он в заброшенном ангаре, — голос Грейс звучит еле слышно и Гермионе приходится прислушиваться, — рядом со стадионом торговли. Его… должны были подготовить. Необходима полная уверенность, что он выдержит снова… сдержит это зло в себе.
— Как ты могла так поступить? — выплевывает Гермиона, не скрывая отвращения. — Он ведь доверился тебе! Я точно знаю, раз пошел за тобой, забирая нас с Малф… — ее голос надламывается и Гермиона отворачивается, отпуская плечи Грейс и облокачиваясь спиной о стену рядом с окном, стараясь унять колотящееся сердце. Малфой. Она старалась не думать о нем в эти дни. Это было слишком — наподобие пытки. Но лишь наподобие, ведь по-настоящему пытали его. Возможно, в это же мгновение, возможно, он зовет ее, просит помочь, как когда-то он вернулся за ней, совершенно неожиданно показав себя с другой стороны… В памяти против воли возникает его низкий голос, произносящий слова любви…
Справившись с собой, Гермиона вновь начинает говорить — тоном, не допускающим возражений:
— Раз ты пошла на это, то будет мало сказать мне, где Гарри, и мало — помочь предотвратить этот обряд. Я хочу… чтобы ты помогла мне спасти Малфоя.
Слова повисают в воздухе, и Грейс осторожно разглядывает ее профиль и поджатые губы, затем, будто извиняясь, тихо произносит:
— Это несколько жизней. Для меня это лишь несколько жизней.
Гермиона кидает на нее строгий взгляд:
— Что ты хочешь этим сказать?! — у нее появляется острое желание хлестнуть эту девчонку по бледной щеке.
Грейс кладет руку себе на сердце:
— Если оно остановится ради спасения всего — я тут же его остановлю. Даже вырву собственными руками. Но этого мало. Это еще одна жизнь, еще одна, которая не поверила вовремя, не прислушалась и не переступила через гордость и свои желания. Я ничто, Гермиона. Я не могу это остановить, не сможешь и ты. Как и твой Малфой. Боюсь, вся мудрость и величие этих миров растрачены. Остается только насилие. И им же мы и пытаемся остановить войну, — она зажмуривается и испускает рваный стон, полный боли и отчаяния, сползая при этом на пол. И замолкает.
Гермиона сглатывает подкативший к горлу ком. Разворачивается к окну — взгляд бегает по подоконнику, по серой улице за окном, стараясь зацепиться хоть за что-то, что подскажет верный путь. Сейчас нельзя допустить ошибки. И становится ясно — больше нельзя оставаться в стороне. Но ей слишком мало известно — а за окном, будто назло, все серое и безликое, и взгляд возвращается в комнату, падая на склонившуюся светлую голову Грейс.
— Поднимайся! Сейчас же, — голос Гермионы строг, но она помогает девушке подняться, поддерживая за локоть. — Пойдем, садись на диван и отвечай на вопросы, которые я тебе задам.
— Хорошо, — почти безжизненно соглашается Камерон.
Гермиона хмурится, мысли в голове несутся, словно вихрь, обгоняя друг друга, и рука ищет пергамент с пером, но находит только какой-то журнал и ручку. Что ж, сгодится и это.
— Так, начинаем, — Гермиона садится напротив у столика и выдыхает, словно глубоко внутри боится, что не сможет ничего понять, что ум давно заплесневел и не решит эту задачу сейчас. “Представь, что это просто руны. Древние руны, они сложные, но их лишь надо запомнить — и все встанет на свои места”.