Она обозвала его старой ведьмой, злобной совой… И вдруг он понимает! Она говорит не с ним. Она обращается к пожилой женщине, что изображена на картине в большой комнате. Он хорошо ее знает, злобную сову. Она, наверно, прожила здесь дольше всех. Все никак не умирала. Теперь он ее вспомнил. Он даже наблюдал за ее агонией в большой кровати с балдахином, однажды зимней ночью. Струйка теплого дыхания вытекала из ее надменных ноздрей с неравными промежутками. Потом она испустила вздох, и струйка иссякла. Одно он помнит необычайно явственно: последняя мысль старухи была о ее собаке; она думала, не забыла ли прислуга купить «крокеты».
Странно, на его взгляд, обращаться к мертвым. Мертвые не говорят, не думают, не испытывают ни горя, ни радости. Смерть – это конец жизни, так что вряд ли можно ожидать от нее многого. Христос посулил воскресение и вечную жизнь. Это все сказки. Да и кому она нужна, вечность? Жизнь человеческая достаточно тяжка, чтобы не желать продлить ее до бесконечности. И все же на что только не способен человек, чтобы выиграть несколько часов, несколько жалких минут у смерти, продлить еще на несколько секунд свое глупое существование?
Снова образ пронзенного младенца вспыхивает в его сознании, как молния. Ребенок насажен на конец копья, которое держит мужчина, и от каждого его шага маленькое тельце жестикулирует, будто он еще жив. На мужчине шлем, лица его не видно; он идет в лабиринте улочек, усеянных трупами и умирающими, мужчинами, женщинами, детьми. И кровь, повсюду кровь, свежая, теплая, тошнотворная. Крики боли смешиваются с криками воинов: они бьют, рубят, колют, кромсают с исступленной яростью. Он идет в этом людском море, шагает, топчет высокими сапогами лежащие тела, встречает взгляды, не зная, живы ли эти люди; пустые глаза уже открыты в небытие. Что это за город? Кто эти воины? Что он здесь делает? Внезапно видение покидает его, оставив уверенность, что сцена этой бойни принадлежит именно ему. Она часть его, она запечатлена в нем неизгладимо, она живет в том, что заменяет ему сознание, но и еще что-то… Что-то, что его покинуло, но порой напоминает о себе.
А та все еще здесь, сидит, причитает, тщетно взывает к своей старой мегере-прабабке! Пусть она встанет! Пусть выйдет в ночь и холод, чтобы вернуть девочку домой! Пусть послушается его… Сейчас же. Сейчас…
Роксанна поднялась, охваченная внезапным ужасом. Она чувствует, что больше не одна в кухне; здесь есть чья-то чужая воля, властная, неодолимая, жестокая. Это что-то очень сильное, проявляющее к ней острую, глубокую враждебность. И сейчас оно приказывает ей покинуть дом. Двигаясь как автомат, она надевает пальто и выходит в ночь с фонарем. Небо усыпано звездами, лед сковал пруд и лес за ним. Она обходит замерзшую поверхность, углубляется под деревья, на минуту останавливается и стоит, замерев в напряженном ожидании. Но ничего нет, только она, совершенно одна. То, что было в доме, осталось там.
Тишина густая, нарушаемая только хрустом замерзших листьев под ее шагами. Она знает, где Стелла и Джеки ставят силки, где они любят отдыхать и перекусывать. Дочь однажды уговорила ее пойти с ними. Но ночью все совсем другое… И Роксанна идет наугад, спотыкаясь о пни, натыкаясь на ветви. Ей хочется позвать дочь, но страшно нарушить почти сверхъестественный покой, окутавший ее. Она уже поднялась до середины холма и боится спуститься по противоположному склону, но все же идет вверх, к той огромной поляне, где можно увидеть иногда по утрам оленей и ланей, спокойных и внимательных, точно живые статуи в фантастическом парке. Она видела их мельком однажды, и это видение осталось с ней на много дней, принося чувство успокоения. Она вернулась туда некоторое время спустя, но поляна была пуста, печальна в тумане, и Роксанна даже усомнилась, что видела сказочных животных.
Вот и поляна, залитая холодным голубоватым светом. Роксанна села на пень. Ум ее в оцепенении, но не настолько, чтобы не видеть всей абсурдности ситуации. Она, рациональная, циничная, изгнана из своего дома незримой силой на поиски дочери, заблудившейся в лесу зимней ночью. Ни дать ни взять сказка Перро. Но даже если фантазия бросить свое чадо в лесу была не совсем чужда Роксанне, она этого не сделала, нет, не сделала, ее паршивка Стелла ушла сама. Вот только не бросала за собой камешки, которые позволили бы ей вернуться домой, никого не потревожив.
Роксанна подумала о Мехди. О том, какое у него было бы лицо, услышь он эту историю. Но черты Мехди расплывались, выражение ускользало. Впервые, с тех пор как Роксанна жила здесь, прежняя жизнь казалась ей едва реальной, такой далекой, словно речь шла о ком-то другом.