Взгляд Роксанны привлекает движущаяся точка вдали. Прямо напротив того места, где она сидит, на нее идет фигурка. Это Стелла. Это ее дочь идет к ней! Ее светлые волосы блестят в лунном свете; но походка ее неуверенна; она спотыкается, пошатывается. Роксанна вскакивает и бежит к Стелле. Она подхватывает ее, когда малышка уже падает. Роксанна кладет ее на землю; девочка без сознания; мать зовет ее, растирает, трясет, чтобы привести в себя, но тщетно. Тогда она взваливает ребенка на спину и спускается к дому.
Стелла проснулась глубокой ночью. Рядом с ней спала Роксанна. Девочка хотела подняться, но не смогла. Ей было холодно, хотелось пить; тело отяжелело, руки и ноги болели. Она долго смотрела на спящую мать. Что она ей расскажет? Скажет ли, что встретила в лесу людей? Отчаявшихся, бедных и несчастных людей, которые, однако, разделили с ней свой скудный ужин. Их было трое, отец, мать и их восемнадцатилетняя дочь, Мариза. Потеряв двух детей, они покинули Брюссель и попали в лагерь для беженцев. Но условия жизни там были такие скверные, что они ушли в поисках убежища в леса близ Намюра. Оттуда их выгнали военные, и они оказались здесь в разгар зимы. Стелле хотелось увести их к себе домой, устроить в двух из трех комнат, которыми никто не пользовался, приготовить им консервированные овощи из банок, штабелями стоявших в погребе, и немного сушеного мяса, запасов которого хватило бы накормить целую школу. Но она этого не сделала. Она даже не поговорила с ними, предпочтя свой язык жестов. Она покинула их, когда они уснули, прижавшись друг к другу, в маленькой альпинистской палатке, где нашлось местечко и ей. Она выскользнула наружу, как змейка, как гадкая девчонка. И вот она здесь, с матерью-наркоманкой, не знающей, что делать со своей жизнью, в большом, холодном и пустом доме, который слишком велик для них двоих.
Она подумала о том, кто следил за ними, наполняя воздух вокруг своим присутствием, сумрачным и тревожным. Она и его жалела, хотела что-нибудь для него сделать, вернуть ему покой. Но сейчас это вдруг показалось ей невозможным, выше ее сил. Изболевшаяся, с тяжелым сердцем, Стелла поймала себя на надежде, что это существо исчезнет. Оно не внушало ей больше сочувствия, которое она испытывала сначала; наоборот, оно только усиливало мрачность этого дома, придавая ему что-то поистине жуткое.
Стелла села и прислонилась к изголовью кровати. Роксанна громко дышала во сне. Девочка тихонько потрясла мать за плечо, и та, заворчав, проснулась. Она встала, вытерла уголки рта, откашлялась. Всклокоченные волосы обрамляли помятое лицо, одну щеку пересекали красные полосы, отпечатки складок простыни. Роксанна положила руку на лоб Стеллы.
– Ты вся горишь, – сказала она хрипло. – Пойду принесу термометр.
Роксанна поспешно вышла из комнаты. Ни единого материнского жеста не нашлось у нее для Стеллы, ни единого слова. Девочка думала, что с новой жизнью в этом доме у них возникнет тяга, взаимное желание обрести друг друга как мать и дочь. Но ничего такого не произошло. Наоборот, пропасть между ними только ширилась. Роксанна чахла здесь, она была теперь лишь тенью той женщины в красном платье, которую Стелла встретила в крематории, высокой и гордой, с трепещущими ноздрями, с глазами, воспламеняющими все вокруг своим черным огнем. Ее матери было бы лучше вернуться в Брюссель, встретить лицом к лицу безумие и смерть, ярость и отчаяние толп; Роксанна это знала, она могла вновь броситься в эту геенну и сгореть там.
Стелла всмотрелась в темноту спальни. Огонь угасал в камине, отбрасывая умирающие отсветы. Она прочистила горло.
– Уходи, – попросила она без враждебности. – Ты не должен быть здесь.
Она опустила глаза и глубоко вдохнула. Тяжесть давила на грудь. Надо было пойти до конца, сказать ему.
– Ты умер, – прошептала она.
Когда она подняла голову, рядом стояла Роксанна с термометром в руке; на лице ее был написан ужас.
– С кем ты разговариваешь? – спросила она.
– Сама знаешь.
Роксанна вздрогнула, с опаской огляделась вокруг, потом села. Не хватало только повестись на глупости маленькой фантазерки. Или поддаться собственному воображению, извращенному наркотиками и одиночеством. Они же абсолютно одни в этой окаянной хибаре. Безнадежно одни.
– Открой рот, – приказала она дочери.
Стелла повиновалась и сомкнула губы вокруг пластиковой трубочки. Они ждали, не сводя друг с друга глаз, пока аппарат не пискнул. Температура у Стеллы была около сорока. Роксанна дала ей привезенные с собой лекарства, заставила выпить побольше воды, подоткнула одеяло и ушла, сказав, чтобы та звала, если будет плохо.