Почему он все это вспоминает? Почему каждая деталь встает в памяти с такой остротой? После всех этих веков забвения, почему теперь, в присутствии этой женщины? Он не хочет больше ни видеть ее, ни слышать, и видеть девочку тоже не хочет. Он просит конца всему, тишины, темноты, пусть просто-напросто исчезнет его сознание. Он просит смерти, настоящей, не эрзаца, не полумеры, – смерти!
Но женщина по-прежнему здесь, перед ним. Он вынужден наблюдать за ней. Она спит, свернувшись в кресле. Бьют часы… два, нет, три удара. Три часа. Какой ночи? Смешная, увешанная игрушками елка так и стоит в углу, грозя рухнуть, но бутылки вина на круглом столике больше нет. Вместо нее другая, с крепкой белой настойкой, которую спящая особенно любит. И женщина одета иначе. Значит, это другая ночь. За окном полосатый кот заглядывает внутрь, не выражая большого интереса. А ведь на улице, должно быть, стужа, если судить по затянувшему стекла инею. Но шерсть у кота густая, и выглядит он крепким. Он, может быть, и хотел бы войти, но не желает напрашиваться. Женщина говорит во сне, но слов не разобрать. Кот повернул голову влево, к крыльцу; шерсть его встает дыбом, спина выгибается, и он улепетывает в темноту.
Входная дверь тихонько скрипнула. На пороге гостиной стоит силуэт. Это фермер. Он бесшумно подходит к Роксанне, останавливается вплотную к креслу и смотрит на нее, открыв рот, пустыми глазами. Его большие руки дрожат. Одна медленно поднимается и приближается к темным волосам, рассыпанным по потертому бархату спинки; рука замирает на весу.
Но он не досмотрит до конца движение Джеки; люди и вещи скрываются из виду; вокруг него вновь смыкается такая знакомая оболочка летаргии. Фермер пришел не с добрыми намерениями; надо держаться, оставаться с ней. Он борется изо всех сил с этой подхватившей его волной, но тщетно, ей не противостоять, сколько ни приказывай своей воле «бодрствовать».
Капли пота выступили на лбу у Джеки, невзирая на холод. Два часа он шел, как автомат, через лес и оказался перед дверью Роксанны. Не заперто как обычно. Он вошел не раздумывая; он должен был ее увидеть, поговорить с ней. Он не ожидал застать ее спящей в гостиной. Она здесь, так близко. Ее ужасные черные глаза закрыты, они не могут сделать ему больно, окатить равнодушием или презрением; он может коснуться ее, если захочет, погладить волосы, щеку, свесившуюся руку, которая обычно всегда в движении, когда она говорит. Он отводит взгляд от Роксанны и с тревогой озирается. Ему вдруг становится очень холодно, хотя он вспотел, как вол на пашне. Он приближает лицо к ее лицу, вдыхает ее запах. Он чувствует исходящее от ее тела тепло; лихорадочно дрожащая рука Джеки касается ее груди, тихонько вздымающейся и опускающейся под фуфайкой ручной вязки. Нет, это ему не снится: она здесь, его Роксанна, спящая пьяным сном от водки, от этой коварной сливовой, которую он приносит ей каждые две недели; его отец сам ее делает, со всей хитростью и злобой, на какую только способен. И Джеки тоже прикладывается к ней, один, в унылой комнате, где он вырос, перед старой афишей «Звездных войн» с обтрепанными углами и фотографиями голых женщин с огромными фальшивыми грудями.
Но сегодня он рядом с ней; они одни, а ночь темна. Ему ничего не стоит обнять ее и взять прямо здесь, на ковре, у камина. Ничего не стоит распахнуть фуфайку, расстегнуть ремень, потянуть вниз молнию ширинки, спустить брюки и трусы до щиколоток и… войти в нее, проникнуть тайком в эту женщину. Это будет все равно что в первый раз; когда он попробовал с Жозеттой Дюмонж, ничего не вышло. Его член остался мягким, как слизень. Но с Роксанной все будет иначе, все будет прекрасно. Она не станет над ним смеяться; она будет ласковой, покладистой, терпеливой. Ее, полную противоположность всему этому, изменят его желание и его любовь, она все поймет. И они сольются в божественном объятии, очарованные, как дети перед первым снегом.