Изувеченное тело Джеки лежит, завернутое в простыню, на траве среди маргариток. Много долгих часов Роксанна копала яму под ивой, возле могилки лебедя и источника.
Он рядом с ней перед зияющей дырой. Запахи сырой земли захлестывают его, и все вспоминается: он умер не дома. Он видит себя лежащим в постели в маленькой комнатке. Вокруг него голые грязные стены, стол, стул, распятие; старая собака лежит у кровати и бросает на него отчаянные взгляды. Входит женщина, неся дымящуюся миску. Он не узнает лица с упрямым выражением; она немолода, одета как крестьянка. Она бесцеремонно прогоняет пса, придвигает стул к кровати. Деревянная ложка с горячей жидкостью, какой-то похлебкой, у его губ в морщинистой руке женщины. Он не хочет есть и отказывается открыть рот. Она сурово настаивает, и он отшвыривает миску и ложку на земляной пол. Его мучат ужасные боли; ломит, жжет огнем повсюду внизу спины, в животе и в ногах. Он знает, что это рак, проникший исподволь в его тело год назад, может быть, два. Это началось где-то в правом боку. И распространилось по всему тазу. Черная желчь его одолела. Доктор Муазен сказал ему однажды, много лет назад, в пору его бесшабашной молодости, что меланхолия погубит его вернее, чем война.
Женщина вышла. Ему надо помочиться, но он не может встать. Он зовет, никто не приходит. И он делает под себя, пропитывая вонючий тюфяк теплой, дурно пахнущей влагой. Ему очень холодно. Он весь – сплошная судорога. И внезапно страх накатывает и душит его. В глазах мутится – и больше ничего. А потом он видит свое собственное тело, лежащее на грязных простынях. Возможно ли, что это изможденное, отвратительное существо было им? В комнату входят люди. Женщина, которая приходила его кормить, закрывает ему глаза, складывает руки на груди; тайком она снимает с его безымянного пальца золотой перстень с фамильным гербом: «На серебряном поле три лазурные ленты и красный орел поверх всего».
Значит, он продал Сен-Фонтен за краюху хлеба выскочке Пьерпону и был вынужден доживать остаток дней у простолюдинов, обращавшихся с ним хуже, чем со своим старым псом. Круг замкнулся; он проследовал мысленно путем своей жалкой жизни до конца и мог теперь откланяться.
Тело его лежит, вероятно, в семейном склепе, и уже завершилось его медленное разложение, начатое болезнью. Он не видел, как его опускали в землю; он ничего не знает о своих похоронах, оно и к лучшему. Были на них, наверно, только добрый аббат Кюиссо со своим кислым запашком дрянного вина, его дружок сын кузнеца и, он надеется, старый шелудивый пес. Он предпочел бы быть положенным в землю без гроба, смешаться с живой и плодородной почвой. Как это будет с Джеки. Роксанна сталкивает труп в яму и начинает засыпать его землей.
Он спрашивает себя, исчезла ли душа Джеки одновременно с его телом. Или она еще бродит в атмосфере, парит в полузабытьи над всем сущим? Волна сочувствия к фермеру захлестнула его; через него он думал обо всех умерших, обо всех душах, блуждающих в мире с его сотворения, о жизнях, всех жизнях, пролетевших стаей скворцов, обо всех забытых, неспособных, как он сам, оставить землю живым. И обо всех, бесповоротно канувших в нети.
Девочка на чердаке и надела платье цвета неба. Оно из серой переливчатой ткани, на которую нашиты облака из белого и лилового тюля; свет непрестанно играет на нем, когда Стелла перемещается в полутени под крышей. Это платье цвета Севера, цвета Фландрии, Остенде или Дюнкерка, когда бескрайние серые массы неба и моря, сливаясь, набухают темными тучами, вдруг озаряемыми нимбом вечернего света. Он внезапно вспомнил все это, словно сокровище отыскал в глубинах памяти. Но он не может связать этот морской пейзаж ни с чем другим. Осталось только это, цвет и движущиеся формы, мерцающие, как витраж.
Стелла почувствовала его присутствие. Она знает, что он должен их покинуть, «насовсем», говорит она. Она спрашивает, не страшно ли ему. Он и хотел бы ей ответить, что нет, что она не должна за него беспокоиться. Но это было бы ложью. Ему страшно как никогда, гораздо больше, чем в постели у крестьян, приютивших его в последние часы. Она не может этого знать. Но серьезный взгляд, брошенный туда, где, как она думает, находится он, не оставляет никаких сомнений.
Она включает музыку и готовится преподнести ему прощальный подарок. Она сняла платье, и в одном белье ее хрупкая фигурка съеживается в темном углу. Слышится стук, похожий на биение сердца. И вдруг – женский голос, сильный и надтреснутый, словно вышедший из чрева земли; он скандирует слова на чужом языке, в двухчастном и варварском ритме. Тело Стеллы взвилось одновременно с голосом, оно извивается в странных и органичных фигурах, и грубая экспрессивность берет верх над изяществом, неотложностью и утонченностью; ее черты выражают бесконечное множество эмоций, непомерно, пароксизмально, божественно. Она одержима этим навязчивым ритмом, который, должно быть, похож на первую музыку человечества и говорит обо всем таинстве мира, о жизни и смерти, о свете и тьме.