– Что вам? – спросил он хрипло.
– Я имел честь видеть в Неаполе вашу жену, и она передает вам, что дети в добром здравии.
– И вы за этим меня позвали?
– Не только. Вы, верно, забыли, что в Неаполе я проиграл вам сто дукатов. Не в моих правилах не платить долги.
– Да? Отлично! Идемте, я угощу вас по-королевски.
– Но вы понимаете, что я мог бы и не разыскивать вас в Париже.
– Да. Но раз вы тут…
– Ваша судьба изменилась из-за того, что курьерскую мартовскую почту вы показали некоему лицу.
Скрепи вмиг протрезвел.
– Что вам нужно?
– Мне нужно знать содержание мартовского письма герцога Леопольда к императору Иосифу в Вену. Только и всего. Конечно, я не думаю, что с этого письма вы сняли копию. Но ведь вы могли заглянуть в него.
– Пойдемте-ка выпьем.
– Вы понимаете, что мне требуется?
– Письмо я помню! Отлично помню. И знаете почему? Мне за копию с него дали сто пятьдесят дукатов. Забавное письмецо. Там много было о русском дворе.
– Пересказ содержания не стоит таких денег, – сказал Рибас.
– Если знать, я снял бы копию.
– Договоримся вот как. Вспомните и запишите все, что было в том письме. Очень подробно.
– Приезжайте завтра. Этак в два пополудни.
Но на следующий день никто не играл в кофейне в кости, а хозяин «Галльского петуха» сказал, что Скрепи съехал, не заплатив. Проклиная себя, Рибас поехал к Мельхиору Гримму лишь для того, чтобы передать письма и поклоны Бецкого. Гримм показал Рибасу прошлогодний выпуск своей «Литературной корреспонденции», где Рибас прочитал о Павле: «Великий князь производил впечатление, что знает французский двор, как собственный. В мастерских наших художников (в особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Греза и Гудона) он обнаружил такое знание искусства, которое сделало его похвалу весьма ценной для художников. В наших лицеях, академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что не было ни одного рода таланта и работ, которые не возбудили его внимания».
Гримм явно льстил сыну Екатерины, когда восклицал: «Образованный ум! Утонченное понимание обычаев и языка!» Но в ответ на сомнения Рибаса Гримм сказал:
– У меня сложилось впечатление, что когда Павел Петрович хочет, он умеет обворожить. Но вот что странно. Вскоре великого князя как будто подменили. Он стал сумрачен и нелюбезен. Поразительное превращение!
– Когда это случилось?
– В июле прошлого года.
Тогда был арестован Бибиков. Его письмо к спутнику Павла по путешествию Александру Куракину перлюстрировали и нашли в нем анекдоты о Потемкине и его венценосной любовнице. Гнев матери настиг Павла в Париже, поэтому и произошла с великим князем такая перемена. Гримм рассказал, что Людовик спросил у Павла: «Правда ли, что вы не можете ни па кого положиться в своей свите?» Павел отвечал: «Я был бы очень недоволен, если бы ко мне привязался какой-нибудь пудель. Прежде, чем мы оставили бы Париж, мать моя велела бы бросить его в Сену с камнем на шее!»
Увы, все это было бы весьма интересно, если бы сделка со Скрепи состоялась. Курьер исчез бесследно, правда слуга «Отеля Модена» сказал Рибасу, что какой-то господин наводил о нем справки. Рибас расспросил слугу подробнее – на флорентийского курьера интересующийся им господин не был похож.
На следующий день Рибас отправился с письмами Бецкого и Насти к Дидро. Привратница высокого дома с мансардами сказала, что господин Дидро чуть ли не тридцать лет живет в четвертом этаже, и Рибас поднялся по грязной лестнице к дверям философа, которые открыла служанка, сообщившая, что хозяин болен. В кровати под балдахином лежал семидесятилетний худой, кожа да кости, старик. Он силился узнать вошедшего и переспрашивал:
– Из Петербурга? Полковник де Рибас?
– Я зять Ивана Бецкого, муж его воспитанницы Настасьи Ивановны.
Лицо Дидро вмиг преобразилось, он сел в постели, свесил босые ноги и точно попал в домашние туфли.
– Вы женились на очаровательной женщине! Поздравляю. Как же, я отлично помню наши вечера с доктором Клерком.
Он читал письма, а Рибас видел перед собой тень живого человека. Яйцевидную голову его удлинял красный с синей кисточкой колпак. Глаза навыкате с пожелтевшими белками подолгу оставались неподвижными.
– Как только мне станет лучше, мы непременно отправимся с вами по парижским салонам, – сказал старик. – Мне нужно встать, чтобы не умереть в своей постели. Я решил, что непременно умру на лестнице, когда буду подниматься к себе.
– Отчего вы не снимете квартиру в первом этаже?