На следующий день негоциант Лучано Фоджи разговаривал с секретарем французской миссии о видах на урожай цитронов, а когда спросил: не запахнет ли вновь в доме посольства необыкновенной пудрой графини Пиннеберг, секретарь сказал:
– Мы от ее «пудры проветрили наши помещения навсегда.
– За что же такая немилость?
– Не понимаю вашего любопытства.
– Графиня щедра и не торгуется. Какой купец упустит такую покупательницу.
– Если вы хотите спать спокойно, ищите других покупателей, – сказал, хмурясь, секретарь.
Безуспешно Рибас разыскивал англичанина Монтегю, который в свое время переслал Орлову манифест и письмо самозванки. Ждать помощи было неоткуда. Два дня, потраченные на то, чтобы сблизиться с обитателями загородного дома, где остановился конфедерат Карл Радзивилл, прошли впустую. Дом напоминал крепость. Тех, кто ее осаждал, рассматривали в узкую дверную щель и говорили, что не принимают.
Крестьяне в траттории, куда зашел Рибас, ругались и обвиняли поляков в воровстве кур и индюков. Видно, денежные дела польской партии были неважны. На десятый день после отъезда из Пизы Рибас все еще не знал, каким образом выведать: в Венеции ли особа, именующая себя графиней Пиннеберг, но неожиданно гостиничные знакомства привели его в салон бывшего ливорнского негоцианта Уго Диаца, а точнее в салон его жены Сибиллы.
– Я собиралась писать Орлову, – сказала она, раскладывая пасьянс. – Но он так обошелся со мной…
Главнокомандующий дал ей отставку, не возложив на любовницу ни одного карата.
– Я не терплю общества женщин, – продолжала Сибилла, – но с Алиной я коротала время с удовольствием.
– С Алиной Пиннеберг?
– Да. Но она вовсе не Пиннеберг. Просто князь Лимбург снабдил ее документами на это имя.
– Князь Лимбург?
– Он владетельный государь графства Оберштейн.
Имена сыпались, как из рога изобилия. Итак, Алина, Элеонора, принцесса Арвская, принцесса Владимирская, графиня Пиннеберг, султанша с интимным прозвищем Али-бебе – как только не именовала себя в доме Уго Диаца соискательница русского престола. В том, что это именно она, сомнений не оставалось.
– Ребенком ее сослали в Сибирь и коварно отравили, – повествовала Сибилла. – Но знахарка спасла ей жизнь болотными травами. Правда, Алина с тех пор очень мило косит, но и это ей чрезвычайно идет. Из Сибири отец отправил ее в Персию, к шаху. Конечно же, этот государь предложил ей сделаться шахиней. Но она набожна и не отреклась от Христа. Переоделась в мужское платье, объездила всю Европу, присматривая: где бы купить подходящее графство. Князь Лимбург страстно добивался ее руки.
– Она купила у него графство Оберштейн, – кивнул Уго Диац.
– И тут же заложила его, чтобы иметь наличные средства.
– Средства эти она переправила своему брату маркизу Пугачеву, – добавил муж.
– Пугачев – генерал, оратор и очень хороший математик, – сказала жена.
– Его предначертания: освободить народы из хижин Сибири, – заявил муж.
– Герцог Ларошфуко сказал, что головку Алины превосходно украсит русская корона, – улыбнулась Сибилла.
– Сейчас она в Венеции?
Об этом супруги Диацы ничего не могли сказать наверняка. Им было точно известно, что обожатель принцессы князь Радзивилл недавно вернулся в Венецию из Рагузы – столицы Рагузской республики в Далмации. Отправился он туда вместе с принцессой, но вернулась ли она? Сибилла сказала, что мельком лишь видела сестру Карла Радзивилла графиню Моравскую.
Рибас не писал Орлову, наивно предпочитая в скором времени депешировать о победном конце своего поиска, чем ежедневно сообщать о трудностях, как это делали обычно в его положении, чтобы увеличить размеры милостей и вознаграждений. Наконец, у него созрел план.