– Ты опоздал. У императрицы сейчас на первых ролях Завадовский.
– Петр Завадовский? Подполковник?
– Теперь он генерал-майор. И кабинет-секретарь Екатерины.
– Я играл с ним в карты на Дунае. Он был причислен к штабу Румянцева.
– А теперь причислен в стан фаворитов и занял покои Потемкина в Зимнем!
– Но… что же с Потемкиным?
– Уехал в Новгород инспектировать войска.
Рибас вспомнил, что Настя скептически относилась к возможностям армейских офицеров сделать блестящую карьеру при дворе, и сказал об этом.
– Тут дело случая, – отвечала жена. – Просто понадобились свежие люди, а Румянцев рекомендовал Завадовского и его приятеля Безбородко.
– Александра? Я познакомился с ним в Кучук-Кайнарджи.
– Теперь он статс-секретарь императрицы.
Но вскоре после этого разговора Настя узнала, что вернулся Потемкин, вновь околдовал императрицу. Завадовского отправили в Малороссию и дали на прощанье восемьдесят тысяч, пять тысяч рублей пенсии, две тысячи польских крепостных, восемьсот российских и серебряный сервиз, стоимостью в восемьдесят тысяч. Настя объявила, что готова нанести визит Потемкину.
– Екатерина подарила ему Аничков дворец, сто десять тысяч на меблировку, – перечисляла она. – Он стал князем Римской империи с титулом Светлейшего. Мать его, Дарья, теперь статс-дама. Ко двору приближены его сестры и племянницы. Он награжден прусским орденом Черного Орла, датским орденом Слона, шведским Серафима.
Но к ее крайнему удивлению муж отказался от визита.
– Мне не с чем к нему идти, – сказал он. – Этот человек ненасытно честолюбив, в чем я ему помочь ничем не могу. Прийти просто так, отдать дань послесвадебному обычаю? Он воспримет меня как человека, желающего присоединиться к его удаче. Мне нечем поразить его воображение и пресыщенность. К таким людям идут, имея вселенские идеи.
Отчасти эти мысли Рибаса нашли подтверждение при встрече с Александром Безбородко в Царскосельском парке. Это был уже не тот молодой непосредственный офицер, а сановник, разговаривающий снисходительно как особа, приобщенная великих тайн. Когда речь зашла о Потемкине, Рибас спросил:
– Князь удостоит неисчислимых почестей, по что заботит его?
– Хан Шахин Гирей и заселение края, размерами равного Франции, – отвечал Безбородко. – Турки высадились в Крыму, в Кафе и посадили там своего хана Девлет-Гирея. Хан Шахин-Гирей, благоволящий России, просит помощи.
– Это война?
– Светлейший не хочет ее. Для устройства и заселения Новоросии потребен мир.
Все это было далеко от планов Рибаса, но и визиты к Льву Нарышкину и генерал-прокурору Вяземскому не способствовали их осуществлению. Канцлер Никита Панин оказался человеком с пухлыми щечками и живыми детскими глазами. После поздравлений за обеденным столом, Рибас спросил без обиняков:
– Если Неаполь выскажется за сближение с Петербургом, вы пойдете на обмен посланниками?
– Разумеется, – отвечал сановник. – Но до этого далеко.
Майору кадет впору было бы спросить: «Не назначите ли вы меня в это посольство?» Но действовать приходилось исподволь. Он снова написал Магони в Вену и обсуждал с женой: уместно ли молодым навестить наследника Павла? Но и тут Рибас опоздал. Майская свадьба Насти и Рибаса словно открыла шлюзы матримониального петербургского потока.
Павел, совсем недавно похоронивший жену-изменщицу, умчался в Берлин, где участвовал в военных учениях Фридриха II и посватался к голубоглазой принцессе Софье-Доротее. Екатерина присмотрела ее еще во время сватовства Вильгельмины. Но обнаружилось препятствие: Софья-Доротея оказалась помолвленной. Тогда экс-жениху тут же вручили от Екатерины подарки, десять тысяч пенсиона, и он вернул слово, данное Софье. Все устроилось.
Следующей жертвой Гиминея пал бывших фаворит Григорий Орлов, который после небольшого клерикального скандала женился на своей двоюродной сестре восемнадцатилетней Екатерине Зиновьевой. Многие считали эту свадьбу противозаконной. Но Зиновьева была дочерью петербургского коменданта, императрица сделала ее своей статс-дамой, наградила орденом Святой Екатерины, и разговоры утихли. Тем временем Алехо Орлов присматривал невесту в Москве. Невеста же Павла Софья-Доротея вскоре прибыла в Петербург, ее миропомазали и нарекли Марией Федоровной. Во время бракосочетания остепенившийся и женатый сатир Григорий Орлов держал венец над головой Павла, а Бецкий над головкой юной Софьи-Доротеи – Марии Федоровны. Затем последовали нескончаемые балы, гулянья, фейерверки и маскарады.