Из ведомостей Рибас знал, что бывший командир получил на покупку двухсот строевых лошадей десять тысяч, но ни денег, ни лошадей в конюшнях не было. Предполагаемые учения пришлось отменить. Солдаты чинили казармы, приводили в порядок плац, расположились в палатках, которых оказалось в избытке. На следующий день явилась делегация от греков-переселенцев. Старшина Ксидис просил отпускать солдат на полевые работы.
– Мы платить будем. Ваше высочество останется довольны.
– Платить не надо, – отвечал Рибас. – Сыщите мне полотна и сукна, чтобы полк экипировать.
Через полмесяца из Кременчуга прислали пятьдесят палашей. Недостающие ковали в местной кузне из сабель. Доставленное сукно не соответствовало уставному цвету, было голубоватым, а не белым, но полковник закрыл на это глаза. Он посылал отряды охотников в степи для отлова одичавших лошадей и пополнял ими конюшни. На офицерских собраниях, которые стали обыкновением в доме Рибаса по субботам, самый старший по возрасту сорокалетний премьер-майор Карл Вильсен говорил:
– Нашему полку еще повезло, что нет в нем офицеров из вербовщиков.
Капитан Андрей Сухотин, начавший службу еще в шестидесятом капралом артиллерии, пояснял:
– Вербовщики как получают чины? Навербовал в поселенцы триста человек – присваивают майора. Сто пятьдесят – капитана. За восемьдесят человек – поручика. Но что это за офицеры?
– Зато нажива у них большая, – добавлял двадцатишестилетний премьер-майор Михаил Рахманов. – За иностранца, годного к службе, вербовщик получает три рубля. За русского или поляка – по полтора.
Рахманов был из потомственных дворян, имел в отличии от остальных три тысячи душ, одевался с иголочки. Карты далеко за полночь, поездки к новопоселенным помещикам, флирт с их дочерьми не мешали полковнику пополнять полковую кассу путем нехитрой экономии. Рядовые зачастую кормились по дворам поселенцев, а провиантские деньги Рибас платил кузнецам и портным. Средства на содержание лошадей под обоз и артиллерию, которой и в помине не было, пополняли кассу. Рибас строил казармы – мазанки на десять человек, крытые камышом. Под конюшни использовал узкие овраги, перекрытые бревнами и дерном.
В начале июля сносно экипированный полк выступил на учения на берег реки Самары, где она поворачивала к мифическому городу Павлограду, в котором насчитывалось пятьдесят жителей, а среди них один купец.
На летней ярмарке, одной из четырех в году, продавались железные изделия из Тулы, шелк из Польши, вина и фрукты из Крыма. В ярмарочной толпе можно было увидеть армян в шароварах, в длинных рубахах, схваченных в талии широкими поясами, на которых висели кошельки. Бедняки в плоских барашковых шапках, зажиточные в каракулевых, узкобородые левантийцы в желтых халатах и даже турки в белых и зеленых чалмах наводнили ярмарочную площадь. Рибас удивился присутствию купцов-турок и приказал старшего привезти к себе. Выяснилось, что они из Таганрога, имеют фирман от Потемкина, давно перешли в русское подданство и завели фабрику золотой парчи. Потемкин дал им тысячу на обзаведение, а хозяину фабрики Афанасию-Кес-Оглы даже назначил жалование триста рублей в год. Господин полковник не ослышался: это был его старый знакомый по Средиземноморью. Рибас передал ему привет и купил у перепуганных купцов десять саженей золотканной парчи для Насти.
Одни заботы уходили, но появлялись новые, которыми господин полковник занимался до осени – устраивал пороховой склад, заложил гарнизонный сад, посылал искать влажные луга для посевов овса, наряжал солдат с лошадьми молотить хлеб, который молотили туг древнейшим способом: вкапывали столб, к которому крепили веревку, а к свободному концу привязывали нестроевых лошадей. Кони ходили по кругу и копытами вымолачивали зерна арнаутки.
В сентябре из Крыма прибыл дежурный офицер генерала де Бальмена. Полк Рибаса хоть и не блеснул перед ним выучкой, но реку форсировал умело. Рибасу давно было пора представиться своему непосредственному начальству, и он вместе с дежурным офицером степями отправился к Мариуполю, откуда на купеческом судне пересек Азовское море и высадился в крепости Еникале по соседству к Керчью. Генерал де Бальмен был сыном графа, убитого в шведскую войну 1741 года, а род свой вел от шотландской фамилии Рамзаев. В десять лет – сержант, в двадцать – подполковник. В турецкую кампанию брал Бендеры и Кафу. Перед Рибасом он разоткровенничался и сетовал: