Вадим вошёл в радиорубку. Внутри было душно, пахло старостью и пропитанной спиртом плотью. Борис Климентьевич всё слушал эфир, прильнув к наушникам. Сидел он недвижимо, не смея даже дёрнуться. Только пальцы осторожно так пролистывали одну частоту за другой, да глаза за стрелкой следили, будто эта стрелка вся жизнь - может, так оно и было.
Токарь сидел рядышком, модный журнал почитывая. За что только не возьмёшься от скуки. Вадим вот и тот любовный романчик недавно прочитал. Такой он раньше и не подумал бы в руки взять, но выбора теперь не было – довольствуйся тем, что привезли и радуйся, что не сожгли.
Васильев сел рядышком со стариком, по правое плечо от него. Дед наконец-то оживился.
- Вадик, какими судьбами к нам? – У старика на лице появилась искренняя улыбка.
Сдружились они – Вадим, мотокроссер и этот плешивый дед с длинной бородой. Их судьба не могла свести при обычных обстоятельствах. Жили бы они себе да жили, не зная, друг о друге; Вадим в Питере, а старец – в деревне. Но вот лес свёл – весь их мир сузил до размеров автобуса и свёл, только сейчас слегка его расширив, чтобы ещё немного людей в него нагнать.
- Посидеть хотел. У меня вылазка намечается. Так что я просто в тишине здесь посижу – мне очень надо.
- А поговорить не хочешь о… духовном?
- Нет, спасибо. Мы же свами уже про это говорили. Мне того раза хватило. Спорно у меня с этим – точка.
Вадим облокотился о стенку, прикрыл глаза.
Хорошо.
Только вот радио жужжало слегка, журнал шелестел – ни то, ни другое не мешало.
В такой обстановке, разумеется, появлялись приятные и в тоже время, совершенно не желанные мысли о прошлом. Вадим сидит у открытого окна, курит. Где-то внизу шумят машины, люди, доносится музыка. Васильев всегда вот так у окна сидел, когда предстояла гонка, представляя себе все возможные развития событий там, от победы, до валяния в грязи и поломки питбайка.
Век бы не видеть этих образов прошлого и в тоже время, вернуть бы их, сесть в машину времени и отправиться в прекрасное прошлое. Но машину времени так и не изобрели и не изобретут теперь никогда – здесь бы пожрать, попить и погадить – о большем мечтать и нельзя.
Ни у одного Вадима в голову приходили образы прошлого – нет, у всех ими головы были забыты, потому что всё постоянно напоминало о прошлом. Еду сжёг? - вспомнил, как готовил на мультиварке. Задолбался в ручную стирать? – вспомнил, стирку в стиральной машине. А сколько счастливых моментов, сколько светлых дней таилось в разуме каждого, даже представить было нельзя. И всё это только и ждало момента, когда бы ужалить, уколоть, порезать. Поэтому с этим все боролись нещадно: работой себя заваливали, пили, хобби придумывали – всё делали, лишь бы о прошлом не вспомнить. Не у всех получалось и не все после этого выживали: порой слишком больно вспоминать прошлое, когда в будущем чёрная дыра.
Борис Климентьевич налил Вадиму чаю. Тот вышел больше не чаем, а водицей мутноватой: каждый покатит приходиться пользовать, пока тот совсем воду в коричневый красить не перестанет.
Васильев взял кружку, отпил. Горячо было, но по вкусу уже обычная кипячёная вода, даже сахар не положен: экономия опять-таки.
- Насколько уходите? Как далеко? – Спросил старик.
- Далеко, а вот насколько по времени не скажу: сам не знаю. В этом лесу сраном никогда не знаешь. – Вадим ещё отпил.
- Хорошо, что с тобой профессионалы ходят: спокойно хоть за тебя. Я ведь к вам прикипел ко всем, за то время, пока мы по стране катались.
Вадим усмехнулся.
- Спасибо вам Борис Климентьевич. Не знаю, что и делали бы мы без вашего золотого сердца и ручонок. – Васильев допил чай и встал.
- Ну, пойду, поищу себе дел.
И пошёл.
Зуд пополз по груди, страшная тяга образовалась в мозгу. Вдохнул парок от чая, поглядел, как он в воздухе извивался – белёсый такой, прекрасный – и потянуло курить. Каких угодно сигарет, даже самых дрянных, даже на самокрутку был согласен.
Надо было гнать эти мысли, занять себя чем-нибудь.
Впереди, хилый мужичок колол дрова – плохо колок, вяло, неспешно, а нанесено ему прилично. Помочь нужно.
- Дайка колун. – Сказал Вадим подойдя к мужичку.
Тот, - потный, уставший – отдал Васильеву инструмент и присел на полено, рядышком.