Всё могло быть. Возможно, сколько людей здесь было, столько было и способов попасть в самолёт. Но каков бы ни был этот способ, итог один: все умерли.
Группа прошла мимо, не тронув ничего на этом кладбище. Не потому что стремались трогать вещи покойников, – таковой инстинкт они уже давно потеряли, - а потому что здесь уже давно ничего не было.
У этого места, теперь только одна судьба: стать могильником.
Оставив самолёт и машины позади, группа пошла дальше.
Лес спрятал за кустарником и стволами деревьев всё, что люди только что видели, словно этого никогда и не было. Он снова превратился в сплошную тёмную глушь. Троица продолжала путь по нему, вглядываясь во тьму, освещая пятном света от фонаря, каждый подозрительный уголок. Иногда в тех уголках действительно что-то пряталось. Маленькие глазки, блеснув в лучах света, исчезали в глуби нор или лабиринтах коряг.
Лес породил не только ужасающих тварей, способных без особых проблем убить человека, но и маленьких, практически беззащитных существ. Хотя, таких ли беззащитных? Люди в поселении рассказывали страшные истории о полчищах мелких ползающих или летающих созданий. Они надвигались на людей, совершенно не имея страха, в лоб. И если у людей не имелось при себе хоть чего-то изрыгающего струи огня или сноб дроби, потерь избежать не удавалось.
Впереди показалась ограда – зона аэропорта закончилась. Если бы не ограда, то этого никто бы и не заметил.
Прошли ещё сколько-то и снова наткнулись на «кладбище». На этот раз, на пробку. Тогда, во время хауса, все, разумеется, ломанусь в дорогу, чтобы убраться от леса как можно дальше. А какой самый быстрый способ, убраться от чего-то? Полететь на самолёте. Вот и понаехали люди и, ожидаемо, упёрлись в пробку.
От того те, у самолёта и пошли на пролом, через ограждения, на перерез самолёту. Очередь не убывала, а самолёты уже кончились и новых - не предвиделось.
И здесь машины были обокрадены, сумки валялись вокруг них, вперемешку с бесполезным мусором. Чего только люди не везли с собой, всякого хлама, всё, что могли увезти. Потерять нажитое боялись, хотели хоть что-то из того, прекрасного вчера забрать? Или просто не понимали, что не понадобится?
Обглоданные кости не могли ответить на вопросы. Они своё отжили, ответили за всё сделанное и за не сделанное тоже. Вот теперь лежат не похороненные и будут лежать – заслужили отдых, хотя бы ТАМ.
Вадим глянул на карту.
- Дальше река будет. Мы её со всей этой снарягой не переплывём. Можно попробовать до ближайшей деревеньки добраться. Там наверняка лодка найдётся.
Все согласились и пошли по покрытому грязью и водой асфальту. Прямо вдоль кладбища - всё тянувшегося, не понимающее из-за своей не живой природы, что надо ему заканчиваться. Со всех окрестностей ехали сюда люди. Они желали получить билет, что подарит им скорейшее спасение – не вышло. Кто приехал самым первым, когда волна машин ещё сюда не добралась, выбрался; остальные – остались.
Пробка оборвалась резко, как обрезанная пуповина. Машины просто прекратились. Дальше были только деревья, покрытые тьмой.
Люди с радостью ушли за деревья, во тьму, подальше от «кладбища»: слишком зябко, неприятно здесь было – слишком много мертвецов смотрели со всех сторон.
Вадиму очень зябко, неприятно становилось после таких мест. Вдобавок ещё и лесная тьма не давала толком прийти в себя: она таила бесчисленное число опасностей и ты, человек, не мог о них не думать. Это выматывало, причём до такой степени, что даже после конца похода порой, неделю в себя приходить приходиться.
Васильев Арине об этом, конечно, не рассказывал: она и так о нём волновалась до предела, и Вадиму совсем не хотелось, чтобы она этот придел переходила. Не хотел, чтобы она знала обо всей этой тьме, что в ней скрывалось – о трупах людей всех возрастов – обглоданных или нет, червивых, распухших, почерневших; о следах таких страданий, мрачных судеб, бесчинств и смертей, что они не забывались, вгрызались в мозг, словно клещ – хрен вытащишь.
Спустя час ходьбы по почти невидимой дороге, люди наткнулись на укрепления – заброшенные, порушенные. Состояли они из всего подряд, всего, что можно было, принесли из тяжёлого и – пулемёта: здорового ДШК на треноге – хрен поймешь, откуда взяли. Пулемёт валялся на земле с погнутым дулом, тренога стала двуногой. Их окружали множественные гильзы – большие и маленькие. Пожёванный калаш одиноко лежал в сторонке. Ну, и - крови было полно – уже старой, засохшей. Уже даже хозяев этой крови сожрали и растащили их останки, а она вот была – такая значит, она была старая.