Пули и дневной свет, к которому бежали люди, слегка приостанавливал тварей, но полностью не лишал жажды чужой плоти. Самые храбрые из них проявив не дюжую наглость, выбежали на свет, и их встретил грохот «Утёса». Пару существ порвало на клочки и храбрость из остальных тут же сдуло, словно ураганным ветром.
Люди – Вадим последним – пробежали вдоль вешек, перебежали по доскам ров, колючку и мешки с песком.
Васильев содрал с лица резину, чтобы пустить воздух в лёгкие.
- Сколько… погибших… и раненных? – Спросил Вадим, когда воздуха стало хватать.
- У нас четверо погибших и пятеро раненных, у работяг – двое погибло, раненных нету. – Доложился один из охранников.
Эх, и попадёт же Вадиму от Палкина. Да Вадим бы самого себя щас с радостью накостылял. Чудом ведь больше не погибло.
Вот такая примерно и есть жизнь в поселении: щас ты спокойно ходишь, домашними делами занимаешься, а через час, по лесу ползаешь, жизнью рискуешь, без всякой гарантии на выживание. Вот были пятьдесят стволов, а и то без жертв не обошлось.
Глава 2: Семейный ужин.
Вадим держал на руках дочь, щекотал ей животик – малышке нравилось. Его Анечка – он так за неё боялся, потому сны были всякие, мерзкие почти каждую ночь. Как она будет жить в этом новом, жестоком мире? Сможет ли? Приспособится ли? Или может, не проживёт и до момента, когда сможет сказать первое слово? Васильев каждый день прокручивал эти мысли в голове. Проговорил про себя, перемотает всё в начало и опять – по новой. Только вот успокаивался, когда дочь на руки брал, в глазёнки её смотрел, чувствовал, как она его большой палец всей своей мизерной пятернёй сжимает.
Арина вернулась в землянку с маленьким бидоном: похлёбки принесла из столовой. Чета Васильевых предпочитала ужинать в семейном кругу, в тишине и покое – без Палкина.
Дочь сразу запросилась к матери. Арина взяла её, принялась кормить грудью, пока Вадим похлёбку по тарелкам разливал.
Малышка уснула, мать положила её в кроватку – самодельную, по приказу деда сколоченную.
Всё, сами сели кушать. Похлёбка была не из самых вкусных. Гоша, который сегодня заведовал кухней, готовил не очень.
Арина, кажется, всё хотела завести разговор, но все те варианты, что приходили ей в голову, в конечном итоге приходили к обсуждению утреннего происшествия – поэтому она молчала. Тогда Вадим начал разговор.
- Как у тебя день сегодня прошёл. Куда сегодня послали?
Арина проглотила немного похлёбки и заговорила:
- К свиньям…
- Что? – Васильев сразу заметил, как у Арины лицо скривилось.
- Там свинью зарезать надо было: коптить собирались. Мне нож дали, а я… не смогла.
Приятный, конечно, разговорчик выходил для ужина.
- Ну, не смогла, так не смогла. Другие я уверен…
- Я должна Вадим, должна, как все, наравне со всеми работать. Мне никто никаких привилегий не давал… А меня воротит от всего этого - от забоя, от уборки загонов, мытья трусов чужих. Я с документами привыкла работать, в офисе, в кресле, а не вот так, как колхозница.
Трудна была жизнь в новом мире и без всяких чудовищ. Она другая, эта новая жизнь - колхозная, тяжёлая. Ладно, если ты раньше рабочим на заводе был или шахтёром, или строителем – тебе к тяжёлому труду не привыкать. А если айтишник, юрист, дизайнер какой? – тогда всё, пиши: пропало.
Здесь же, как всё происходит: солнце толком встать не успело, а ты уже на ногах, весь в труде по колени в грязи или вообще - в говне; вот как Арина со скотом маешься, толкаешься, возишься, кормишь, поишь, лелеешь, а в случае чего – режешь. Если не с животиной, так на грядках, на стирке, на рубке дров, на разборке домов. И всё ручками, всё сам, согнувшись и сжав в руках топорик, лопату, вилы, тяпку – техники-то нет; стиралки нет, посудомойки нет, канализации тоже не завезли.
От такой житухи и такой работки, человек меняется внешне: кожа грубеет, на руках появляются мозоли, черты лица заостряются, морщины проявляются быстрее, осанка портится. Одежда заменяется тряпьём подобранным абы как, чтобы хоть что-то срам прикрывало. И вот в один прекрасный день ты замечаешь, что ты не ты, а какой-то крепостной из девятнадцатого века, а то и ещё дальше.
Раньше, ещё в автобусе, Вадиму казалось, что он и все окружающие стремительно меняются, что с каждым километром они оставляют на обочине всё больше себя, своего старого «я» и подбирают новое «я», на старое ну совсем не похожее. Но, оказалось что здесь, в статике, окружённые лесом со всех сторон, люди менялись ещё быстрее. Из людей века двадцать первого, они быстро понизились до колхозников, а скоро, наверное, и вовсе до пещерных людей дойдут.