Мы подхватили веревку и скатку с лестницей, бросились вон.
Глава 19
Прощай, Стамбул
Суета, которая сопровождала нас те несколько минут, что мы были в лавке Тиграна, лишний раз убедила меня в том, как был прав старик, сделав так, что мы успели сказать друг другу все нужные слова на прощание. Единственное, что я успел, пока Мария и Янис устраивались в паланкине, так это подойти к нему, обнять еще раз и передать несколько монет. Тигран не обиделся, он понимал, что это серебро не для него.
— Что нужно? — спросил он.
— Помнишь, я тебе говорил о Константине…
— Из бань?
— Да. Передай ему, пожалуйста, от меня мою благодарность за все и бочонок лучшего воска и греческих сладостей.
— Конечно, друг!
Расцеловались. Я двинулся к своему шесту. Меня остановил Фалилей.
— Ты и Барталомевос, — только и сказал.
Отец Варфоломей и Цикалиоти, уже стоявшие возле своих шестов, беспрекословно подчинились указанию бывшего раба.
— Тебе удобно, Мария? — спросил я, когда все встали по местам.
— Да, — подтвердила она, прижимая мальчика к груди.
— Янис?
— Не волнуйся. Я же говорила: до корабля не проснется.
— Хорошо.
Мое одобрение послужило всем знаком. Мы приподняли паланкин. Мария ойкнула, но больше не издала ни звука. Двинулись к пристани.
Тигран стоял возле своей лавки. Не двигался. Перед поворотом я оглянулся. Тигран смотрел с улыбкой. Кивнул мне. Я кивнул в ответ, махнул рукой, сделал еще один шаг, заворачивая за угол, и теперь уже окончательно распрощался со своим добрым другом.
…Шли молча. Даже словоохотливый Спенсер сейчас был серьезен и молчал. Я, к своему удивлению, был спокоен. Переживания за спасение сестры меня уже не страшили, хотя говорить о завершении дела было еще ой как рано. И тем не менее. А переживания по поводу расставания с Тиграном хотя были грустными, но и щемяще-светлыми.
— От, надо же! — меня отвлекло радостное восклицание отца Варфоломея.
— Что, батюшка? — отвлекся я от своих мыслей.
— Раб Божий как сообразил!
Я понял, что он имел в виду решение Фалилея о нашей новой расстановке в переноске паланкина. И, действительно, сравняв пары по росту, Фалилей добился от нас большей слаженности.
— Как он, батюшка?
— Ох, нарадоваться не могу! — Отец Варфоломей засиял. — Такой кроткий! Слова лишнего не скажет. Все делает с молитвой. Каждый день Господа благодарю за то, что освободили его из лап басурманских. И тебе благодати у Бога прошу. За то, что не отступил, не испугался, нас убедил.
— Спасибо, батюшка!
— Тебе спасибо, Коста! — тут батюшка опять возрадовался. — И знаешь, что еще?
— Что?
— Он как появился в церкви у меня, так прихожан стало больше на службы ходить. Да и так просто, чтобы свечку поставить.
— Так это же здорово!
— Конечно! — тут батюшка задумался. — Вот только…
— Что? — забеспокоился я.
— К бабке не ходи, прихожан прибавилось за счет женского полу. Вот, пойми теперь: они на службу приходят или на арапа поглазеть⁈
— А даже, если и поглазеть, батюшка…
Отец Варфоломей удивился той легкости, с которой я это предположение подтвердил.
— Не это же важно в первую очередь, — успокаивал я его. — Важно, что в церковь пришли. Да, поглазеют, поохают… Но потом свечку поставят, службу отстоят, Господу помолятся, души свои спасут!
— Да, чадо моё! — обрадовался батюшка. — И я так думал!
До пристани уже больше не разговаривали. Когда она показалась впереди, страхи стали ко мне возвращаться. Она была слишком безлюдна — вот, что меня обеспокоило.
Конечно, в шесть утра какой-то народ тут толпился: приплывали рыбаки, выползали нищие в поисках поживы, одинокий верховой никак не мог отделаться от мальчишки, хватавшего его за стремя и кричавшего, не переставая: «Бакшиш! Бакшиш!».
Но где толпы провожающих? Где же корабль? Где погранцы?
Поставили паланкин на землю. Я тут же задал все беспокоившие меня вопросы Спенсеру. Тот посмотрел на меня, как на идиота.
— Коста, как вы себе все это представляли? — посчитал нужным узнать мое видение.
— Ну… — замямлил я. — Мы проходим таможню, показываем паспорта. Садимся на пароход…
Мое видение оказалось донельзя примитивным. И примитивность эта была вызвана, как ни странно, моим послезнанием, сыгравшим со мной злую шутку. Мое будущее, в тысячи раз более продвинутое и сложное, чем нынешнее время, в котором я оказался, получило от него детский мат.