— Неплохое высшее предназначение нашел, придурок. — раздался за спиной голос Танка. В нем было столько отвращения, будто это она копалась в помойном ведре. — Мусорщик — отличная профессия. Тебе пойдет комбез.
Лёня нашел в себе не свойственное, но очень яркое желание ударить Танк по голове. Вот тогда крови будет много, он выпьет всю, и больше Танк точно не будет его задевать. Но это желание казалось ему таким чужим, что он даже не смог представить, как бьет сестру. Парень только больше смутился слабости и глупости своего положения.
— Прости, я объяснить могу. Выкинул нечаянно одну вещь, — начал оправдываться Лёня. — Я ничего плохого не делал! Просто не хочу, чтобы ты меня обижала.
— Ты в мусоре копаешься, дегенерат. Мне похвалить тебя?
— Ну я же объяснил…
— Ага, ценную вещь выкинул. Надеюсь, это были твои мозги, они все ещё там, и ты их найдешь.
— Давай, как мама учила, обнимемся и забудем этот случай? — натянул примирительную улыбку Лёня, хотя теперь представить сестру с разбитой головой ему оказалось легче.
— Да иди ты. Ты б еще мантру спеть предложил. Я тебя не трогаю, ты меня не трогай. — Танк собралась уже уйти в комнату, насладиться одиночеством без матери.
— Таня, — впервые за долгое время Лёня назвал сестру по имени и это заставило её остановиться. — Я правда не хочу больше бодаться, мы же не маленькие. Нам нечего делить.
— Действительно. Даже комнату больше не делим. Ты же ее отобрал, — фыркнула Танк, но Лёня внезапно сдавил ее в объятиях.
От неожиданности Танк напряглась, и это её спасло. Она смогла быстро среагировать, когда Лёня вцепился зубами в ее мочку уха и вырвал сережку. Подросток резко пихнула хилого брата в плечо, коленом приложила в пах. Избавившись от Лёни, Танк потянулась за полотенцем, но не найдя его, просто зажала порванное ухо рукой.
— Псих конченный. Больной дегенерат. Не приближайся ко мне больше! — крикнула Танк уже в дверях.
Сестра снова ушла из дома, но это было не важно. Лёня сделал то, что нужно, он попробовал её кровь. Конечно, крови из разорванного уха могло быть недостаточно, но ему и не нужно её поклонение, пусть только не обижает.
***
— То есть, брат вас укусил, и вы не сказали ничего матери? — Мирович заварил третью чашку горького, но необходимого этой ночью кофе. — А могли бы избежать последствий.
— В тот момент уже не могла. Как будто вытащили важную деталь, и всё посыпалось. Как движение домино, или дженги, или… Ну, вы поняли. Это не остановить.
— Вы не можете быть уверены, Татьяна. Это вам не задачку решить. Вы даже не попытались предотвратить случившееся.
— Думаете, я не говорила раньше? — повысила голос девчонка. Взрослый, угрожающий голос. — Много лет до этого! И каждый раз слышала одно и то же от своей блаженной матери: помиритесь, обнимитесь, дальше мантра ом. Пошли они оба!
— Теперь они точно никуда не пойдут. А вот с вами, Татьяна, надо что-то делать.
— Простить и отпустить?
— Отпустить куда? А куда, кстати, вы сбежали после того случая?
— А вы как думаете? У меня есть друзья, в отличие от этого дегенерата. Мне и ухо там подлатали. — девчонка снова пожала плечами и первый за все время допроса попросила прерваться и заварить ей чай.
***
Лёня нигде не мог найти книгу: перевернул всю свою комнату, заглянул в мусорку, забрался в вещи Танка. Но ни книги, ни Танка не было. И Лёня был уверен, что зараза-сестра забрала его книгу с собой. Всю ночь он не мог нормально спать, но и решение в голову не приходило. Хуже всего, что сестра Бернадетта тоже пропала, и он не мог узнать, спасла ли она Францию, нужна ли ей ещё помощь.
Агония неведения и ощущение собственной никчемности выходили липким потом из тела. В голове взрывались уже не фейерверки, а бомбы, оставляя после себя выжженную тишину одиночества.
Лёня то ворочался на сбитых в комок простынях, то мерил шагами комнату, то звал монахиню перед зеркалом. Ей нужна была плоть. Если другого способа вернуть монахиню нет, значит, нужно резать.
***
Поломанные ногти впились в ладони, сестра Бернадетта сжала зубы до боли и беззвучно завыла. Вокруг одни болваны со своими низменными желаниями! Путник не смог проехать мимо борделя и привез в дом господень болезнь сладострастниц и распутников. Рохля-историк тоже не смог дать ей то, что нужно, погряз в своей неудовлетворенной похоти и рабской жалости к себе.
Всё в этом мире нужно делать самой. Только успела сестра Бернадетта додумать эту мысль, в инфирмарию постучали. Негромко, но уверенно. Аббатиса.