Командир имел говорить важные вещи, и он был единственным, кто хоть что-то для меня значил. Чистый эгоизм. Держаться за правителя, значит выжить. Тереться о главнокомандующего, значит выжить. Быть его поводырем, значит выжить. Стерпеть унижение - и на следующий день ты проснешься.
Приходилось играть по его правилам три месяца. На протяжении этого времени, я успел дорасти до неплохого разведчика. Командир был мною доволен, хотя, я склоняюсь все-таки к тому, что в реальности его не волновали наши достижения, так же, как и наши ежедневные смерти. Командующий шел к своей цели, выстоять на поле боя. И когда закончится эта война, он с удовольствием найдет себе следующую.
Тэтчер не стала балериной
В госпитале
Кому какое дело до политики, когда пчелы дают мед, а жена готовит тебе свиные отбивные на завтрак. Мясо переварилось в котелке с зелеными горошками. Дымка была влажной и пахнущей, несмотря на сырость. Я повторила обед трижды за сегодня. Пленных было в этот раз гораздо больше. Мне думалось, это связано с доброжелательным покровительством капитана, но на самом деле, это всего лишь был акт жалости, который нехитрым способом указывал на то, что противник - слабее. Мало того, этот жест демонстративно провозглашал унижение. Моральная сторона во время схваток всегда играла заключительную роль. В этом немецкие захватчики пошли дальше американцев.
Разложив все факты по полочкам, изучив прошлое и к концу первой рюмки, я уже наверняка знала, как будут выглядеть мои друзья. Никак. Ни единого лица, отвечающего его запросам, ни единой беседы, в которой участвуют двое. Одной мыслью я решилась прогнать со своей дырявой и грязной койки кого-либо рода посиделки, как вертикального, так и горизонтального назначения. Как мне на тот момент казалось, мне хотелось быть в этом уверенной. «К черту», - подумала, - «надо пройтись». Раненых не было. Это одновременно и радовало меня, как санитара, и огорчало, как женщину. Ночью будет другая работа, но она меня ждет, так или иначе. Помогать - моя профессия. Лечить - мой долг.
Бинты уже не казались такими белыми.
Участилось сердцебиение. Поднималась температура. Молоко, мед, кровать. Я ползла к умывальнику, в надежде остановить этот приток жара, снять недомогание и вынести из себя все остальное. Вытащить органы наружу, промыть их, глотнуть обратно. Я еще была пьяна. Стук в дверь мог уличить меня в том, что я полуголая валяюсь на холодном черном от пыли куске кафеля и пытаюсь ползком добраться до выхода. Скрюченная, изворотливая змейка, мною можно было даже играть, если бы не то ужасающее впечатление, которое я создавала. Двери у нас не было, рваная шторка и молока, конечно, тоже. Все, на что приходилось рассчитывать это желтоватая струйка воды, от которой сейчас почти что зависела моя жизнь.
Ноги и руки в кровы, порезы на бедрах, прикрывающие то, что происходило внутри. Около трех часов я еще не решалась встать и привести себя в порядок. Такое случалось уже не в первый раз. Плохо было только то, что я все еще была пьяна. Не по своей вине, конечно. Но это мешало думать. Мешало двигаться, хотя и не давало возможности прочувствовать боль.
Я села на кушетку, она тоже была в крови, запачкана. Я подумала, что все же это было хуже, чем чувствовать боль; страшно не знать, что на самом деле у тебя болит.
Медицина могла бы помочь, но, по-моему, она и так уже достаточно мне помогла. Я пыталась сидеть и дышать. Глядя на свои истощенные ноги, мне вдруг стало противно. Захотелось вытошнить. Но уже было нечем. Я содрогалась от холода, вечерело. Это радовало, так как можно было спокойно дойти до источника - никто бы не обратил внимания - и там уже искупаться. Вода, много воды.
Спустя еще час я нырнула в водоем. Облегчение, я отрезвела. Привела себя в порядок. К двум часам ночи примерно привезли еще раненых. Надо было работать. На этот раз работа соответствовала моему призванию.
7.
Бехеровка вспенилась под конец и вперемешку с чаем уже не казалась настолько густой. По комнате были разбросаны чудотворные вещички, которые складывать было лень уже третьи сутки. Даже успели покрыться пылью. Никто не мешался по квартире, поэтому вещи и не двигались. Стол был засран клочками бумажек, но писать еще было можно.
«По приезду» на этот уникальный клочок безземельных участков, возникало ощущение, что здесь настолько же безлюдно, как и в самом центре. Но местность оказалась жилой. Взяв в руки остатки полупустых полузаброшенных окурками банок, я спустился за угол, где очевидно должна была быть урна. Даже дырявого, заезженного ржой ведра не оказалось. Приходилось все спускать просто на грунтовку, которая начинала издавать звуки мертвых животных. И это еще не самое страшное, к чему надо было быть готовым.