Несмотря на возражения матери Джордж женился на Кристине, и свадьба эта широко освещалась в прессе. Свадебный торт был полутораметровой высоты, самый большой свадебный торт, когда-либо изготовленный в Нью-Йорке.
Расточительный образ жизни, который сразу же после свадьбы стали вести Джордж и его молодая жена, ничуть не уменьшил неприязнь Патрисии к своей невестке. По ее мнению, именно Кристина была причиной неразумных и невероятных трат, постоянных выпивок и вечеринок, в которые втягивали ее невинного Джорджа. Именно Кристина поощряла увлечение Джорджа лошадьми, яхтами, азартными играми и танцами. С ее подачи он якшался с киношной публикой и театральными актерами. Именно из-за Кристины семья Марлоу была вечно в центре внимания.
Хуже всего было то, что Джорджа абсолютно не интересовали дела и финансовая стабильность семейной компании — и в этом тоже была вина Кристины. Таким образом, все семейные дела были переданы сестре Джорджа — Гвендолин, вернее, ее мужу — Рудольфу Уинслоу. Это больше всего расстраивало Патрисию Марлоу. В, конце концов Рудольф был Уинслоу, а делами Марлоу должен был руководить Марлоу. Кроме того, Патрисия Марлоу не особенно жаловала и самого Рудольфа.
Когда у Джорджа и Кристины родилась дочь Крисси, Патрисия Марлоу надеялась, что молодая пара угомонится. Однако они продолжали вести прежний образ жизни, а малышкой Крисси занимались няньки и прислуга.
Когда миссис Марлоу пожаловалась своей дочери Гвен — самой матери троих детей — на то, как Кристина воспитывает дочь Джорджа, то Гвен полностью с ней согласилась. Она тоже недолюбливала свою золовку, хорошенькую и кокетливую, в то время как она, Гвендолин, была некрасива и должна была вести добродетельную жизнь супруги и матери, сознающей свою ответственность.
Затем в море на яхте произошел несчастный случай-погиб Джордж, и неприязнь, которую Патрисия Марлоу и ее дочь испытывали к невестке, перешла в глубокую ненависть. Они обвиняли Кристину в смерти Джорджа. Если бы она не была такой легкомысленной, то и Джордж вел бы себя солиднее и, возможно, вместо того чтобы кататься на яхте, занялся бы делом. Затем, вместо того чтобы оплакивать мужа и заниматься оставшейся без отца дочерью, Кристина посещала коктейли, рестораны, театры, ночные клубы с какими-то подозрительными субъектами, безусловно своими любовниками, или же в компании таких же распутных женщин.
Пока Патрисия Марлоу и Гвендолин Уинслоу покачивали головами, сокрушаясь о том, как Кристина воспитывает дочь, и думали, можно ли ей доверять воспитание наследницы империи Марлоу, Кристина, правильно оценив отношение к себе своих недоброжелателей, упаковала свои вещи и, забрав дочь Крисси, отправилась в Лондон.
Первые смутные воспоминания Крисси связаны с жизнью в Лондоне. Тогда ей было четыре года, и она уже кое-что запоминала. Было даже кое-что, что, как ей казалось, она тоже помнила, относящееся к еще более раннему периоду, когда был жив отец. Например, плетеная детская коляска. Крисси могла бы поклясться, что помнит плетеную детскую коляску, помнит, как лежала в ней, как ее катал в этой коляске отец. Затем, много позже, найдя среди снимков фотографию смеющегося отца, который одной рукой держался за коляску, а другой махал фотографу, она поняла, что ее воспоминания были основаны не на реальности, а на этом снимке.
Настоящие воспоминания начинались только с Лондона. Она смутно вспоминала мать в роскошных вечерних туалетах — черном бархате и горжетке из золотистого меха, изумрудно-зеленом атласном платье, держащемся на тонюсеньких бретельках, красном платье из тафты, украшенном маленькими блестящими камешками, — которая приходила поцеловать ее, прежде чем уйти куда-нибудь веселиться, мать, оставлявшую после своего ухода тонкий аромат гардений. И впоследствии Крисси всегда могла отличить эти духи — даже в метро, и сразу же ее начинали переполнять множество образов и воспоминаний.
Она так и не узнала, как назывались те духи… Она только знала, что этот аромат воскрешал в ее сознании образ матери — зеленые глаза, темные волосы, — наспех целующей ее, Крисси…
Жизнь Крисси в Лондоне была наполнена гувернантками, нянюшками, учителями музыки и шофером, который возил ее с няней на прогулки в парк. К пяти годам она уже умела играть незамысловатые пьески на фортепиано. Она также умела читать стишки «с выражением», сопровождая чтение жестами и мимикой. Когда на чай или коктейль приходили гости — дамы в шелковых платьях и крохотных атласных шляпках или же в больших шляпах, украшенных цветами, и элегантные мужчины с широкими галстуками и усами, с тросточками с серебряными набалдашниками или кнутиками или же с цилиндрами на согнутых локтях, — звали Крисси, чтобы она выступила перед гостями. Она читала стихи, и дамы восклицали: «Какая прелесть!», «Очаровательно!», а франтоватые господа: «Отлично!» или «Очень мило!». Но потом они уводили куда-то маму, и она опять исчезала в облаке мехов, шифона и духов, а Крисси опять оставалась одна с няней, гувернанткой или горничной.