— У нас нет ни золота, ни драгоценностей. Все слухи о богатстве уризенианских святилищ сильно преувеличены… во всяком случае, мы все отдаем нуждающимся горожанам, ничего не оставляя себе, — Юберта дернула себя за подол хитона, — у каждой из нас есть лишь два платья, и из них ни одно — не праздничное.
Девушка говорила бойко, однако она вздрогнула, когда линорм со зловещей улыбкой приблизился к ней.
— Золото, платья? Что ж, это было бы неплохо… Но раз этого нет, не беда! Знаешь ли, не только ткани и драгоценности можно как использовать, так и продать!
Юберта отшатнулась, но отступить ей мешали сгрудившиеся за ее спиной жрицы. Линорм навис над нею, темнее собственной тени.
— Некоторые из вас — просто чудо какие хорошенькие, хоть и немного заморенные. И хотя, не поспоришь, в обносках. Я бы взял парочку к нам в банду.
Линорм обвел подельников глазами, и те одобрительно загалдели.
— А что? Мы даже очень милосердные, — линорм запустил руку за ворот рубахи и выпростал наружу связку образков. — Смотри, у меня даже ваша Тэль на шее есть, чем я не уризенианин?
— Я лучше… умру, чем отдамся вам! — Прошептала Юберта. Она уже не находила сил говорить громко, но готова была сопротивляться до последнего вдоха.
Линорм снова опешил. Эта девушка удивляла его вот уже несколько раз за минуту!
— Ба, слухи врут не только о вашем богатстве, но и о вашей покорности, как я погляжу! Что ж, мы не звери, хотя, наверное, вы так не подумали… — глава разбойников отвернулся и медленно отошел от толпы жриц, чеканя шаг. Он размышлял, однако судя по хитрой улыбке, о чем-то недобром, — мы будем милосердны. Пожертвуйте одной из вас, и мы пощадим вас всех!
Линорм резко развернулся, раскидывая руки в стороны. Блеснул в бьющих через окна солнечных лучах кинжал на поясе — и все женщины разом зажмурились.
— Ну как вам такое предложение, а? Вполне сочувственное и к вам, и к нам, не так ли?
Жрицы молчали. Только сбились в еще более плотный ком, чтобы чувствовать друг друга, но стоять подальше от чужаков. На простых разбойников никто из них не смотрел, все сверлили взглядами главаря. В напряженном молчании прошла минута, другая… солнце закрыла туча, и в холле святилища потемнело. Главарь шайки нахмурился — ожидание его утомило.
— Упрямитесь… Что ж, тогда…
Линорм оборвал себя на полуслове. Жрицы сперва не поняли, что произошло. Одна Юберта осознала раньше всех — Аньелла толкнула ее плечом, когда сделала шаг вперед. Она предлагала себя в жертву.
Аньелла вышла из толпы товарок. К тому моменту она уже носила жреческий хитон и покрывала волосы черным чепцом. Главарь шагнул к ней навстречу, протянул руку… Не этого он ждал! Линорм полагал, что жрицы передерутся, выясняя, кто недостоин жить в общине, вытолкнут вперед ту, которую все ненавидят…
Аньелла, на самом деле, думала о том же. Она помнила все наказания, которым ее подвергали, в ее памяти засели, как в силках, все косые взгляды и грубые слова Барабаруччи. Она считала себя слишком дурной для того, чтобы носить одежду жрицы Тэль.
Линорм и девушка шагнули друг к другу в пародии на нерешительное первое свидание влюбленных. Он схватил ее за руку: темная, как ночное беспросветное небо, ладонь зажала в тиски загорелое, напоенное жизнью, цвета лепестков примулы, запястье…
— Я так и знала, так и знала! — Жарко зашептала настоятельница. — Эта девица развратная, как айнианка! Как проститутка!
— Да Вы с ума сошли, — дернула за хитон верховную жрицу Юберта, — Аньелла спасает нас ценой своей неприкосновенности, а может быть, и жизни!
— Вот именно, — отвечала верховная жрица святилища, — предала нашу веру, чтобы… что? Спасти нас, грешных, неважных.
Возмущение в ее голосе бессильно угасло. Сотни трактатов, тысячи проповедей предписывали ради канонов веры жертвовать жизнью — своей и собратьев по вере. Один принц Эйд не был с тем согласен. Барбаручча, всю жизнь прожила, презирая его труды, но сейчас, когда за ее жизнь платила собой едва начавшая жить жрица, она вдруг поняла, кто прав на самом деле…
Тем временем, варвар оглядывал Аньеллу, держа за подбородок. Словно покупал кобылицу, с горечью подумала Юберта, и вполголоса сказала настоятельнице:
— Так она понимает веру. Отдать всю себя, чтобы спасти других. Стыдитесь! Она чище Вас! И будет, даже если погибнет под телами этих головорезов.
Я же так не могу, подумала Юберта, я малодушна, страх заледенил мои ноги. На такой подвиг я неспособна…
Главарь меж тем схватился за ворот хитона Аньеллы и рванул его — послышался треск ткани. Аньелла дернулась, влекомая силой, но устояла, и выпрямилась, обнаженная до пояса, когда кусок ткани повис, уже ничего не прикрывая. Ей в тот момент вспомнились наказания верховной Барбаруччи, жертва сестры… Я все делаю правильно, я выдержу все, что бы ни случилось дальше, подумала, подбадривая себя, Аньелла. Но она по-настоящему и не боялась. Уверенная, что поступает правильно и нравственно, она словно уже себя похоронила, когда варвар за руку потянул ее из святилища вон.
Уходя, она не обернулась. А жрицы смотрели ей вслед.
Никто так и не знает, какая судьба ждала Аньеллу среди разбойников. Вряд ли она долго осталась жива: ту шайку видели еще долго в городах Эльзила, никакой девушки с ними не было. Аньелла не спасла многих, многих будущих и многих же прошлых жертв этих отбросов общества, но спасла четырнадцать своих сестер по вере.
Стараниями Юберты, в обители была установлена статуя в память о жертве Аньеллы. Мраморное изваяние изображало девушку с кудрявыми волосами, голую по пояс — она раскинула руки, словно вверяла себя солнцу.
Через пару лет скончалась настоятельница Барбаручча, еще через пять — сама Юберта, надорвавшись, когда несла на себе расслабленного. Следующая настоятельница приказала «одеть» статую: послушницы связали рубашку и надели ее на мраморную Аньеллу. В таком нелепом виде она простояла еще шестьдесят лет, пока обветшалый монастырь не собрались реконструировать. Тогда уризенианство уже теряло свои позиции, и изваяние Аньеллы забрал в свое поместье тогдашний губернатор города, чтобы поставить его в центре фонтана.
История Аньеллы осталась лишь как подпись на постаменте под ее босыми ногами из черного мрамора: то правильно, что милосердно.