Я сказала, сбив Зойкино чтение:
-- А расскажите про ваши ордена.
А дед сказал:
-- У меня шрам на лице...
Мы тогда с Зойкой подошли посмотреть, мы с трудом разглядели этот шрам. Он потерялся в морщинах лица.
-- Совсем незаметно, -- сказали мы.
-- Заметно! -- ответил дед. -- А раньше было еще заметнее. Это за войну. Я стоял на посту, чуть старше вас, и вдруг заснул. А к нам ночью полковник пожаловали. Увидели меня и кричат: "Встать!" Я вскочил, а в чем дело -- не понимаю. Мне спать хочется. Они тогда саблю достали и ударили меня, но не сильно, не насмерть. "Это чтобы на посту не спал", -- говорят, -- дед засмеялся, вспоминая полковника, но потом закашлял и затопал ногой. И мы тоже улыбнулись из вежливости.
Я все вспоминала, как мне Зойка сказала, что дед часто плачет, и все думала почему. "Наверное, потому, -- решила я как-то, -- что закончилась война и ему стало неинтересно". Но дед плакал от другого. Мы узнали причину. Это было не от войны. Повернулся ключ в замке, дед надел очки и укрылся одеялом по шею, а если бы нас не было, он бы, наверное, укрылся одеялом с головой. Мы с Зойкой услышали недолгую возню в замочной скважине, мы ждали, кто же войдет. Мы слышали, как скрипит от шагов пол в прихожей: у нашего деда были очень расхлябанные половицы; слышали точно такой же кашель, как у деда Аполлонского, только моложе. Это вошел его сын. Сын деда Аполлонского. Аполлонский-младший. В клочковатой куртке и вален-ках. Они от слякоти промокли насквозь. Он так наследил... У него лицо было, как если бы бумага расползлась под дождем, как у деда Аполлонского, только морщины не такие. Мы сказали с Зойкой:
-- Здрасьте!
А он сказал деду:
-- Дай денег!
Нас он даже не увидел. Он сбросил со стола банку с головами селедок, и по газете расплылось масло. Он раскрыл ящик стола, а мы с Зойкой ждали, что дед что-нибудь скажет, но дед молчал, -- и когда он раскрывал ящик стола, я увидела, что руки у него сильно дрожат, и я подумала, что ему стыдно. От него пахло чем-то сладким и неприятным. Он наступил своими валенками в лужу масла и селе-дочные головы. У него глаза были точь-в-точь как у этих селедок, и я подумала, что он еще сильнее натопчет. Он крикнул деду невнятно, смешно проговаривая слова:
-- Где деньги? Где они лежат?
А дед сказал, что денег нету. Он так боялся. А у него был сервант, там еще за стеклом стояли фотографии, где он в орденах, и куски туалетного мыла в красивых коробочках. Это было очень дорогое мыло. Я такое знаю. И было видно, что у деда оно стоит для гордости. А этот его сын так сильно раскрыл сервант, что стекла звякнули и фотографии попадали на пол, но он и этого не увидел. Он даже наступил на одну своим размокшим валенком, и она прилипла к подошве, видно было пол дедовского лица и плечо, а дальше шел валенок. Мы с Зойкой понимали, что так не должно быть, но мы не знали, как сказать об этом деду.
-- Где деньги? -- крикнул этот его сын и стал выбрасывать куски мыла на пол. А дед Аполлонский сидел молча в своем кресле и не смотрел ни на нас, ни на сына. Он сидел и делал вид, что читает газету, а на стеклах очков у него скопились слезы.
И тут вдруг Зойка крикнула:
-- Хватит!
Но непонятно было, кому она это крикнула, то ли сыну, то ли деду, чтобы он сказал что-нибудь.
А я крикнула:
-- Как вам не стыдно! -- но это уже точно было к сыну.
Только он нас опять не услышал, словно нас не было в комнате.
-- Я с вами говорю, -- сказала Зойка.
Тогда он посмотрел на нас мутно и ответил:
-- Да я же тебя, сопля, раздавлю!
-- Это ничего, -- сказала Зойка, -- меня папа еще не так бьет!
А я добавила:
-- Она вам не сопля! И если вы ее раздавите, вас посадят в тюрьму.
А Зойка крикнула ему:
-- Это нехорошо -- приходить к пожилому человеку и все у него раскидывать!
А я стала грызть ногти.
И тут дед Аполлонский сказал:
-- Он так всегда. Он мою пенсию всю забирает до копейки, а мне ни на что не оставляет... А мне так иногда хочется!
Но тогда сын его крикнул:
-- Да хоть ты не лезь, старый! Без тебя разберемся!
Тогда Зойка сказала:
-- Мы взяли шефство над дедушкой! Он не может дать вам денег! У него кончилась пенсия... сегодня...
-- Да, -- говорю, -- я тоже видела, как у него кончилась пенсия.
Дед Аполлонский закивал, ему запретили участвовать в разговоре.
-- Ладно врать, -- сказал нам его сын, -- он всегда под конец месяца пенсию получает. А сегодня у нас что?.. Конец месяца! -- а потом он еще стал бормотать что-то рваное, но нам уже было не разобрать.
-- Все равно, -- сказала Зойка, -- мы не дадим вам так ему дер-зить!
Тогда он стал топтаться с ноги на ногу, и мне очень не нравилось, что у него на подошве фотография. Он смотрел на нас мутно, он, наверное, даже не все понимал из того, что мы ему кричали. Зойка доходила ему ровно до локтя, и он смотрел вниз на нее, даже слегка сощурясь, словно она совсем была крошка и он не мог ее разглядеть.
-- Уходите! -- крикнула я с обидой в голосе. -- А то вы... -- и тут я опять увидела пол дедовского лица из-под валенка, -- а то вы так натоптали!
А Зойка совсем осмелела: она стала его тихонечко подталкивать, она взмахивала так легко руками в белых школьных манжетах и быстро-быстро бормотала: "Идите-идите!", я даже сначала не разобрала, что она там бормочет. У нее так быстро мелькали манжеты, как будто бы летел пух из подушки. Я тоже стала, как Зойка, взмахивать манжетами и точно так же бормотать. А сын деда Аполлонского пятился от нас сначала, но потом остановился и крикнул нам:
-- Чего размахались тут, как две курицы? Я же к отцу при-шел, не к вам! Я здесь живу, между прочим! Мне, может, и пенсия никакая не нужна!
Но мы не отступали. Тогда он взглянул на деда, не заступится ли он, но дед так же, как мы, замахал руками и стал говорить: "Идите-идите!" Зойка засигналила ему, чтобы он молчал. А сына сильно раскачало от наших толчков, и он сказал деду:
-- Да я сам уйду, старый партизан!
В общем, ушел, и пока он шел к прихожей, фотография на подошве прилипала к полу с каждым его шагом, а потом с чавканьем отклеи-валась.
Мы тогда быстренько собрали мыло и поставили красиво в сер-вант: зеленые коробочки к белым, желтые к розовым, а рядом поста-вили фотографии. Но и это не развеселило деда.
-- Он всегда деньги у меня забирает, -- сказал нам дед, -- первый раз не забрал... А так всегда, как только пенсию получу, приходит и все забирает до копейки. Я и так себе ничего не покупаю, только хлеб и творог. И вот еще что покупаю, -- и он показал на рублевое мыло в серванте, -- покупаю, потому что красиво. Я все красивое люблю... А он все пропивает! Пришел, все на пол побросал, натоптал... Я себе на похороны откладывал в одно место. Думал: не скажу никому, так он нашел и все до копейки забрал. Я ему говорю: "Оставь! Это мне все нужное!" А он мне говорит: "Тебя, дед, государство бесплатно похоронит!" А кто меня без денег похоронит? Я себе еще рубашку новую спрятал, и все такое... Да только боюсь, сын найдет и пропивать понесет! А мне что, когда я умру, во всем старом ложиться?.. -- и у деда слезы выкатывались из-под пластмассовой оправы и свисали каплями с подбородка...
Была Родительская Суббота. Женщина Лена сказала бабушке, что все наши из церкви едут на кладбище. Мы с бабушкой тоже со-брались, но я не знала, к кому нам ехать, -- оказалось, что к бабушкиной маме. Она умерла, когда была война. С нами еще проси-лась тетя Тома. Она приехала к нам в шесть утра с белой и синей сиренью. Она к нам часто приезжала с дочкой Аллочкой. Аллочка была хорошенькая, только молчаливая. Они обе смотрели на меня, со-щурив глаза, и говорили бабушке: "Все растет Олечка?" А бабушка говорила, что сейчас все высокие, а тетя Тома говорила, что все не все, а Аллочка была не такая...