– Дядя, дядя! – звонко закричала девочка и протянула к нему руки.
Кощей замер, не понимая, чего от него хотят. На лице девочки появились дорожки от слёз. Дед не растерялся, отвесил ему крепкий подзатыльник и зашипел:
– На руки дитё возьми, балбес! А то я тебя…
– Подчиняюсь грубой силе, – вздохнул Кощей и подхватил малышку. – Но только на этот раз.
Княжна тут же повисла у него на шее. Кощей увидел, что полуденница немедленно спрятала серп, а дед, обычно хмурый и сердитый, одобрительно заулыбался.
* * *
Наконец освободившись, Кащей с отсутствующим видом расположился на деревянной лавке за столом в горнице, и украдкой посматривал на волотский меч. С первого же мига, как вошёл, он так и прикипел к нему взглядом, и пока все пили чай с мёдом и белым хлебом, не сводил с него жадных глаз пока дед не прикрикнул.
Серафима напилась чаю первой, спрыгнула со слишком высокой для неё лавки и побежала мечу. С обезьяньей ловкостью она вскарабкалась на стену и скинула его на пол.
Дед уже несколько раз запрещал ей играть с этой замечательной штукой, которая весело блестела и умела заливисто петь на разные голоса, но в этот раз он только ухмыльнулся и ничего не сказал. На всякий случай к княжне была приставлена полуденница, внимательно следившая, чтобы Серафима не поотрубала себе руки-ноги.
А Кащей тем временем впал в кататонической ступор и мог только следить расширившимися глазами за княжной, играющей мечом в полтора раза больше неё самой. Сегодня Серафима изображала рыцаря – она защищала тень полуденницы, стоявшей рядом с ней, от зловещих теней созданий неясного облика, но явно злонамеренных. Тени, поражённые мечом, картинно падали, корчились, но не издавали ни звука. Затем снова растекались по стене, принимали причудливые форма и нападали на рыцаря.
– Так вот где он был всё это время, – наконец прошептал оживший Кащей, и задумчиво потёр подбородок. – А я-то думал…
– А ты што ж, надеялся его найтить на сеновале? Нешто я дурачок какой, спускать глаза с такой вещи? Ну и болван же ты, Кащеюшка!
– Так что, не отдашь?
– Не отдам. Прошлый наш разговор помнишь?
Кащей кивнул.
– Ну так вот, слово моё крепко, назад не возьму.
– Даже за все сокровища земные?
– Сам посуди, на что мне твои сокровища-то? Растворятся, сами тебя растворят, и не заметишь, как рабом злата да серебра, да каменьев драгоценных станешь. И сам к тебе в рабство попадешь. Пошто мне на старости лет такая радость? У меня вон – внучка растёт. Выучить малявку надо, выстеречь, за рубеж не пустить, к людям приучить.
Кащей разволновался и, даже, начал подражать речи деда Егора.
– А жизнь, жизнь вечную, бесконечную, хочешь ли, старче? Молодость тебе дарую, снова сможешь по земле, как встарь, погулять, удаль молодецкую показать. С твоей-то силушкой, что тебе все цари земные?! Сам царём станешь, да не страны какой, а всего мира разом! Неужто не согласишься?
Дед рассмеялся.
– Эко ты, Кощеюшка, заговорил! Да только знаю я цену дарам твоим – за жизнь вечную и расплачиваться предстоит цельную вечность, а? Чего смолк-то? Не так разве?
Но Кащей по-прежнему молчал.
– Так тебе меч энтот нужен? – продолжил Егор. – А не зарвался ли ты в своих желаниях? Нет, что-то ты пакостное задумал, ой пакостное! Нешто изнова с батей ссориться собрался? А меня, значит, к себе в помощники вербуешь – знать, боишься, батю-то. Да ещё и на девку малую заглядываешься.
– Брось, старче, зачем мне с отцом родным ссориться-то? – притворно засмеялся Кащей.
Его глаза нехорошо покраснели, а улыбка стала походить на волчий оскал.
– Ну, нет так нет, понимаю. На нет, как говорит народ простой, и суда у нас нет. Спасибо за хлеб да соль, пора бы мне уже и честь знать.
Серафима увидела, что гость собирается уходить и подскочила к нему, отбросив меч. Полуденница ловко поймала оружие и вложила обратно в ножны.
– Дядя, дядя, не уходи! Я играть с тобой хочу! – заканючила княжна.
Кащей присел и улыбнулся самой очаровательной улыбкой, какой мог:
– Извини, Фимочка, дяде Кащею пора по своим взрослым делам.
Серафима чуть не заплакала и побежала к деду.
– Деда, деда, а давай дядю Кащея у нас оставим – он моим папой будет.
Сидевшего на корточках Кащея как молнией поразило. Его лицо исказилось внутренней мукой, будто вернулась старая боль, которую он старался забыть бессчетное количество лет.
Дед подхватил неугомонную кроху и усадил на колени: