А вот это было уже за гранью. Гребаный заведующий все-таки нащупал больную мозоль. Но Олеся скорее сдохла бы, чем призналась в этом. Поэтому крепко стиснула зубы и выдавила из себя лучезарную улыбку.
- Простите, Януарий Арсентьевич, но все-таки нет.
- Почему?
- Мы не подходим друг другу по гороскопу. Я - скорпион, вы - козел…
- Что, в точку попал? - самодовольно ухмыльнулся Бабчинский, - Сделал бо-бо хорошей девочке? Что же ты нашла в этом нарциссе? Такого, чего нет во мне? Смазливую рожу и подвешенный язык, вечно несущий чепуху? Я пестовал тебя с пятого курса! Взял к себе, учил, душу вкладывал… В ординатуру помог поступить, на работу взял… А ты предпочла его! После всего, что я для тебя сделал! Да и сейчас никак забыть не можешь, тварь неблагодарная! Только не нужна ты ему на фиг! Он никогда тебя не любил, просто использовал! И свалил в туман при первом же удобном случае!
- Моя личная жизнь - не ваше дело! - повысила голос девушка, - И каким бы гадом не был мой бывший, спать с вами я не буду ни при каких обстоятельствах! Делайте что хотите!
- Что ж, я предупреждал. Меня не услышали, - холодно проговорил Бабчинский и вышел из ординаторской.
- Девочки, хотите анекдот расскажу? - послышался с сестринского поста его скрипучий голос, - Умер как-то хирург Иванов. Встречает его апостол Петр перед воротами рая и говорит: “Прости, не могу я тебя сюда впустить. Ты когда людей лечил им боль причинял, грех это.” “Подожди, - отвечает Иванов, - Но вон же там Морозова в райском саду гуляет? Почему ей можно, а мне нельзя?” “Так Морозова, что, хирург, что-ли?”
Девочки на посту дружно засмеялись, а в душе Олеси вспыхнуло праведное негодование. Значит, красивую жизнь он ей устроит, кобелина старый… Троллить уже начал. Специально принижать в глазах других сотрудников.
Девушка тяжело вздохнула и подошла к окну. На улице моросил дождь. Серый и мерзкий, как ее испорченное настроение. Сквозь его пелену уныло мерцали огни гирлянд, украшающих елки вокруг больницы. Конец декабря, называется. Скоро Новый год, а бардак везде, даже в небесной канцелярии. Календарная зима больше похожа на раннюю весну или позднюю осень.
Олеся внимательно осмотрела кабинет. Тоже скука и серость. Горы бумаг, занимающих львиную долю времени, которое можно было бы посвятить пациентам. Мужчины-коллеги, вечно глядящие на нее свысока. С подачи заведующего, естественно.
Разве о такой жизни она мечтала? Что в последние три года видела, кроме тускло-зеленых стен этой больницы? Когда крайний раз веселилась с друзьями, встречала Новый год не на дежурстве, ездила куда-то отдыхать, наконец? Покупала себе новые красивые вещи? За все это время даже в отпуске-то толком не была. Жалкая неделя в позапрошлом году не считается. Ни один уважающий себя негр в Африке столько пахать не стал бы.
А вот простая русская девушка Олеся, которая и коня и в избу, после расставания с любимым мужем, полностью растворилась в профессии. И ее существование превратилось в один бесконечный день сурка. Работа-дом-работа. Рехнуться можно. Она же не бессмертный пони из известного стишка, в конце концов!
А теперь еще и заведующий крутится вокруг, как озабоченный мартовский кот, абсолютно не скрываясь… Плейбой престарелый, мать его. Было бы смешно, если бы не было так грустно. И вообще. Надоело!
"Перемен требуют наши сердца!" - зазвучала в ушах строчка из известной песни.
Олеся взяла из принтера чистый лист и написала четким, совсем не врачебным почерком: “Мне было приятно у вас работать, Януарий Арсентьевич, но хотелось бы себя попробовать в гетеросексуальном коллективе”. Посмотрела, перечитала. Суть схвачена, но не до конца. Да и нельзя писать такое в официальном документе. Скомкала. Выбросила. Взяла другой листок.
“А не пошли бы вы на хрен, Януарий Арсентьевич, вместе со своими ядовитыми змеенышами, которые умело притворяются квалифицированными хирургами! Ищите себе другую крепостную и для работы, и для постели!” Нет. Тоже никуда не годится. В мусорку.