Дед Пыхто в прежнем дождевике, в накомарнике залез на дерево и вопил изо всей мочи, разжигая панику, подливая масла в огонь.
— Дожили! Слоны и львы по улицам ходят! Мало им собак и кошек, теперь — львы. Чем ты возьмешь этого льва? Не пнешь, палкой не стукнешь, кипятком не ошпаришь! Он тебя первый ошпарит. Разжует и выплюнет. Нет, куда смотрит милиция?! Безобразие!
Он спрыгнул с дерева, вскочил в будку телефона-автомата и, не закрывая дверь, позвонил в милицию.
— Алло! Милиция! Вы куда смотрите?
— На улицу.
— Так звери же там, звери!
— Видим.
— То есть, как видим! Вам за что деньги платят?! За видим, да? Перекусают же всех, съедят, косточки обгложут. Сделайте что-нибудь! Оштрафуйте, задержите — нельзя же так?
— Кого? Зверей? На сколько оштрафовать?
— Вы мне бросьте эти шуточки! Милиция вы, а не я, Я ведь и на вас управу найду.
— Выходите, посмотрим.
— Безобразие! Еще милицией называются! Даже со зверями справиться не могут! — Дед Пыхто бросил трубку, довольно улыбнулся под накомарником, но тут запнулся о порожек будки и упал. Мгновенно рассвирепел, зарычал, как сто львов. На лбу у него засияла шишка. Дед Пыхто вскочил и, не сходя с места, при свете шишки начал писать жалобу на милицию.
Еще у одного окна сидели две приятельницы. На одной был розовый сарафан, на другой — зеленый. Приятельницы восхищались, хлипали в ладоши, перебивали друг друга:
— Ой, Маня!
— Ой, Таня!
— Ой, прелесть!
— Ой, чудо!
— Смотри, смотри, какая миленькая обезьянка. Так бы и погладила, гак бы и прижала!
— А зеброчка-то, зеброчка какая полосатенькая! Пижамка, халатик, тельняшечка, миленькая!
— Ах, я так люблю зверушек! Обожаю, боготворю! Но квартиры такие тесные — никого же нельзя держать. Всю жизнь мечтаю вырастить какую-нибудь животинку. Чтоб как друг была.
— И я! Ах, боже! Ведь они наши маленькие братья! Их можно только гладить. Ни в коем случае не бить. Особенно по го лове. Такие трогательные, беззащитные. Мне до слез их жаль. Я даже погладить их не решаюсь. Чтобы случайно не обидеть.
Старый павиан, проходивший мимо, услышал эти слова. Он остановился под окном, приподнял бескозырку (случайно нашел в океане) и с вежливой улыбкой сказал:
— Прошу прощения, прекрасная сибирская незнакомка. Погладьте меня, я не обижусь. Меня много били в этой жизни, но ни разу не гладили.
Приятельницы завизжали, замахали руками, опомнились захлопнули окно:
— Какой ужасный нахал!
— Как не стыдно приставать к незнакомым!
— Фи!
— Фу!
— Обезьяна!
Старый павиан натянул бескозырку, вздохнул и побрел дальше. «Вот так всегда, — грустно думал он. — Ах, миленький, ах, смешной, забавный, презабавный. Только поверишь в это, а тебя как обухом по голове: обезьяна!»
Зато младшие горожане долго не рассуждали. Они выбежали, высыпали, вырвались на улицу и кинулись к разношерстным, пропыленным, дорогим — на шеи. Сашка Деревяшкин расцеловался со львом, с антилопой и зеброй и с удивлением обнаружил, что у них холодные, мокрые носы, точь-в-точь как у соседского Шарика. Серьезная девочка Настя, круглая отличница, ни разу в жизни не наказанная ни мамой, ни папой, очень хотела обнять жирафа, но не знала, как дотянуться до его шеи. Он достал из-за уха маленькую подзорную трубу, рассмотрел в нее из-под небес девочку Настю, почтительно нагнулся, и Настя аккуратно, троекратно расцеловалась с Жирафом, затем чинно поклонилась:
— Очень рада вас видеть. Я слышала, что жирафы самые добрые и серьезные звери.
— Да, это так, девочка, — высоко, под облаками раздался голос Жирафа. — Мы не переносим грубых слов, ненавидим сплетни, наговоры, не можем видеть ссоры, драки, звериную грызню. Вот почему мы так возвышаемся над всеми.
Девочка Катя, которую все, кроме папы, мамы и учителей, звали Мулей-выбражулей, показывала присмиревшим от восхищения обезьянам свое новое платье. Вертелась перед ними, приседала и тоненьким, выбражулистым голоском объясняла:
— Ни у кого в классе нет такого платья. Все мне ужасно завидуют, на переменах просят снять фасон.
— Ах, фасон! — хорош, — вздыхали обезьяны. — Кто будет он?
— Не кто, а что, глупые. Фасон — это складочки, бантики, фантики, тапочки, пояски, колоски, туески, трэбэдэт.-. т… тэм… — затараторила в упоении Муля-выбражуля.
— Ах, трэбэдэт-тэм! — опять хором вздохнули обезьяны.
Что было, что было! Над поцелуями и объятиями, над криком, смехом, гамом вились разноцветные шары, мыльные пузыри, сыпались с неба конфетти, гремели хлопушки, сверкали бенгальские огни — даже Главный слон растрогался, смущенно всхлипнул и смахнул хоботом слезу умиления.