— Теперь понятно. Пошли.
Зверей и ребят построили парами, впереди поставили барабанщика, и все зашагали на базар.
— Запевай! — приказал Сашка.
Запевала, Африканский петух, голосисто затянул:
В городе все уже знали о появлении зверей, поэтому на базаре ничуть не удивились, когда они пришли зарабатывать на пропитание.
Крокодил устроился у базарных ворот и разгрызал грецкие орехи всем желающим. Щелк — копейка. Щелк — копейка. Одной бабушке он нагрыз на целый рубль.
— Ох, сынок, не знаю, как тебя отблагодарить. Мне бы старой за день не управиться. А ты — чистый пулемет. На вот тебе горсточку, полакомься.
Длинная очередь выстроилась к тигру Кеше, который развалился на прилавке и, тихонько мурлыча, изображал из себя кошку. Позволял гладить, чесать за ушами — все это удовольствие стоило три копейки. Какой-то рыжий парень, гулко хохоча от избытка хорошего настроения, похлопал Кешу по спине. Тот быстро, лапой, ухватил парня за воротник, подтянул к самым усам:
— Это что за шуточки, рыжий хохотун?! Забыл, с кем дело имеешь? Хочешь, нос твой конопатый откушу? По спине он еще хлопать будет! Не хочешь? Плати полтинник.
— Нету полтинника, паря. Ей богу. Все на весы истратил. Гривенник остался.
— На какие весы?
— А хожу, понимаешь, по городу и взвешиваюсь. Сколько, значит, во мне кило. И, понимаешь, какая удивительная штука: все меньше и меньше вешу, худею, значит, на ходу. Прямо диву даюсь.
— Давай гривенник. И еще раз взвесься. Что-то на глазах худеешь, — и Кеша оттолкнул рыжего парня. Тот заспотыкался, забормотал:
— Похудеешь тут! Образина желтоглазая!
Обезьяны висели на хвостах под крышей базара и корчили рожи базарному люду, а старый павиан, стоя с протянутой бескозыркой, напоминал:
— Уважаемые граждане, как говорил мой дед: за погляд тоже деньги платят. Открывайте кошельки, доставайте пятачки.
— Ну, беда с вами! — хохотала одна толстая, краснощекая гражданка. — Обезьяны, истинные обезьяны!
— Да, мадам, — грустно кивая, соглашался старый павиан. — Мы истинные обезьяны. Мерси. Мерси. Пожалуйста, пятачок сдачи.
Бегемот помогал асфальтировать рыночную площадь — его огромный, тяжелый живот укатывал асфальт лучше всякого катка. Медвежонок со слоненком пели частушки и играли на балалайке и рожке:
В общем, кто как мог, так и добывал себе на хлеб насущный.
А жирафам не нашлось никакого подходящего дела, и они молчаливо и гордо стояли в сторонке. Люди, задрав головы, обходили их, восхищенно вздыхали: «Вот это вымахали!» и бросали медяки к черным лакированным копытам. Жираф искоса поглядывал на толпу и думал горькую думу: «Боже мой! До чего я дожил! Мне, как нищему, бросают медяки. Не могу же я каждому объяснять, что я еще здоровый, сильный жираф, и просто мне не нашлось дела. Да и гордость не позволит что-либо объяснять».
Он негромко спросил жирафлят:
— Сиб! Ирь! Что-то я слышал краем уха о свистках?
— Да, папа, — жирафлята покраснели. — Мы не удержались. Вот они, — жирафлята достали из-за щек гороховые свистки.
— Всю жизнь я был убежденным противником свиста. Но пусть никто не говорит, что жирафы даром едят хлеб. Свистите, дети мои, — Жирафиха подала ему аккуратные ватные шарики. Жираф заткнул уши и гордо, неприступно выпрямился.
Главный слон помогал смуглым людям с Кавказа перетаскивать корзины и ящики с кавказскими фруктами.
— Ах, дорогой! — Воскликнул один черноусый, черноглазый кавказец. — Смотрю на тебя и думаю: сколько силы даром пропадает.
— Почему даром? — насторожился Главный слон и отпустил корзину. — Мы же твердо договорились: ящик — рубль, корзина — полтора.
— Вай, дорогой! Ты меня не понял. Что деньги!? Мираж, вода в горной речке! Я хотел сказать: слоны должны жить на Кавказе. Там есть все, не хватает только слонов. Приглашаю, дорогой. Приезжай.
— С меня хватит приглашений. Устал.
— Отдохнешь! Какая здесь жизнь? Все хмурые, сердитые, все ругаются. Разве я виноват, что у нас растут фрукты, а здесь нет?