— Все ясно, Вовка. Давай должок верну. Сначала дерну за правое, потом за левое.
— Давай, — согласился Вова Митрин. Уши у него побледнели, напряглись, развесились чуть в стороны, чтобы удобнее было дергать.
Девочка Алена отвернулась — жалко, очень жалко Вовины уши и самого Вову очень жалко.
— Вот потрогайте, потрогайте! — с некоторой гордостью предложил Вова Митрин, когда Сашка Деревяшкин надрал ему уши.
К ним, действительно, невозможно было прикоснуться — обжигали, как угли.
Алена сказала:
— Не расстраивайтесь, мальчики. Не переживайте. Меня тоже наказывают. Вот сегодня Сашка нашел меня в углу. Мама под горячую руку иногда может и всыпать. Рукой, конечно, а не ремнем. Если же у папы рука горячеет, он прячет ее в карманы, потому что считает: девочку и пальцем трогать нельзя. — Так утешала Алена Вову Митрина и Сашку Деревяшкина, а про себя радовалась: уж сегодня-то ее не накажут, не за что. Утром от стояла свое, а к вечеру не накопила еще никаких проделок.
— И меня только в угол ставят, — сказала Муля-выбражуля. — И сегодня поставят. Петюля не накормила, молока не купила кашу не сварила — вот такая ужасная нянька!
— Да, — вздохнул Вова Митрин. — Скучно в углу стоять очень. Неужели нельзя в углу какой ни будь интерес найти?
— Можно, — ответила Алена. — Придумывай сказки и не заметишь, как время пролетит.
— А про что сказки то?
— Я, например, про зверей придумываю. Ты можешь про птиц или про насекомых.
— А про людей можно?
— Наверно, можно. Только неинтересно. Ну, какие с ними сказки случаются? В любых сказках все звери делают, а человек остается человеком.
— Договорились, ребята! — крикнул Сашка Деревяшкин. — Нас накажут, а мы — сказки сочинять. Не ныть, не хныкать, прощения раньше времени не просить. Знаю я их. Быстро начнут жалеть и раскаиваться.
— Кто начнет жалеть?
— Родители, конечно. Если наказание переносишь молча и послушно, они вскоре начинают раскаиваться: нехорошо, мол, нам, взрослым и большим, так мучить детей.
— Извини, Саша, — перебила его девочка Настя. — Но я ее смогу сочинить сказку. Меня никогда не наказывают.
— Как?! — хором закричали ребята и замерли, остолбенели на месте.
— Очень просто. Меня не за что наказывать. Я никогда не поступаю плохо, я поступаю только хорошо. Сама не знаю, как это у меня получается,
— Не может быть!!! — чуть не задохнулись от удивления ребята. — Ни разу плохо?!
— Да, ни разу. Я — отличница, очень послушная, по дому помогаю, никогда не грублю и не лгу, всегда опрятна и аккуратна, умею шить, гладить, стирать, варить обед, я — староста класса, и у меня еще двадцать других нагрузок. Кроме того, я помогаю Васе рыжему подтянуться по физкультуре. Он — отстающий, и после уроков мы прыгаем с ним в длину. Не подумайте, пожалуйста, что я хвастаюсь. Я в самом деле такая.
— Откуда ты, прелестное дитя? — опомнившись от удивления, деловито поинтересовался Вова Митрин.
— Такая уродилась.
Сашка Деревяшкин поднял руку.
— Внимание! Я не договорил. Так вот. Когда родители раскаются, надо нам всем к ним подлизаться.
— Как?
— Подходить и лизать щеку языком.
— А если мой папа будет бриться и будет намыленный?
— Ладошкой мыло сотри и лизни. Когда мы подлижемся, их сердца растают как воск. Тогда можно просить о чем угодно. И мы попросим разрешения разобрать зверей по домам. Ясно?
— Ура! Ясно! — закричали ребята.
Напрасно Алена радовалась, что ее сегодня не за что наказывать. Она забыла о записке, которую воткнула в замочную скважину, убегая утром из дома. В записке Алена объясняла, где оставила ключ, но можно было и не объяснять, потому что только один человек в подъезде сиднем сидел и никуда не вы ходил — пенсионерка Василиса Филипповна, в квартире напротив.
Мама и папа вернулись с работы вместе, взяли ключ у Василисы Филипповны, подошли к своей двери. Через минуту мама возмутилась:
— Вечно в этом подъезде, как в погребе! Куда лампочки деваются — темень кромешная!
— Спокойно, — сказал папа. — Ты устала и нервничаешь. Позволь я. — Папа отобрал ключ у мамы — спокойно, неторопливо зазвякало железо о железо, прошла минута, другая, папа уже орудовал ключом как штыком, истыкал всю дверь, но она не открывалась. Папа отшвырнул ключ, утер рукавом вспотевшее лицо и, закрыв глаза, пальцами шарил по косяку, по дверной ручке.