— Будете по потолку ходить. Ой, извините! Совсем заплясалась!
Медвежонок и слоненок стали прощаться:
— Так мы еще придем, Алена?
— Обязательно!
— Ну, пока. Кувырк-попл!
— Кувырк-попл! Не забывайте, а!
— Живы будем, не забудем.
Березовая роща тем временем опустела — звери разошлись по домам. И жирафы, устав ждать Алену, потихоньку двинулись ей навстречу.
Девочка Настя привела тигра Кешу…
— Проходите, пожалуйста, располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.
Кеша вытер лапы о половичок, мягонько, неслышно скользнул в комнату.
— Постараюсь.
— Простите, Иннокентий… Не знаю вашего отчества?
Кеша смущенно, растроганно замурлыкал.
— Пустяки. Зови просто Кешей. Я привык.
— Нет, я не могу. Уж, пожалуйста, скажите. Вы старше меня, а старших надо звать по имени-отчеству. Во всяком случае, я всегда так зову. Даже маму с папой.
Кеша замурлыкал еще смущеннее:
— Степаныч я, Иннокентий Степаныч. Уважила ты меня, девка, сильно уважила. Никто и никогда не величал меня. Да я теперь лоб за тебя расшибу, с любого, кто обидит, семь шкур спущу! Давай, паря-девка, дружить!
— С удовольствием, Иннокентий Степаныч. А сейчас я вас чаем напою. Вы как любите: с вареньем, с медом, с сахаром?
— С мясом. Я всегда пью чай с мясом. С молодых лет, понимаешь, привычка у меня такая.
— Удивительно! И вкусно?
— Пальчики оближешь!
Девочка Настя достала из холодильника большую баранью кость и положила рядом с самоваром. Они пили чай и беседовали.
— Пейте еще, Иннокентий Степаныч. В Сибири чай любят. Много пьют. Так что привыкайте.
— А я ведь, девка, земляк твой. Тоже сибиряк. Почти сибиряк. Уссурийский тигр. Батя у меня шебутной был. На одном месте подолгу не сидел. Все счастье искал. Ну, и махнули мы в Африку всей семьей. За каким лешим, спрашивается? Хорошо там, где нас нет. Жара, холодильников нет, вода стоячая, желтая. Разве со здешней сравнишь. Ну, да, слава богу, снова в родных краях. Плесни-ка мне еще каплю. Косточка что-то в горле застряла.
— Тайгу, наверное, во сне видели?
— Не говори. Чуть задремлешь, и кедры снятся. И на каждой ветке сороки ругаются. Да все по-нашему, по-сибирски. Веришь, во сне ревел. Да, тайга зовет. Еще как! Вроде уже старый, а все охота куда-то запрыгнуть, обо что-то клыки поточить, пореветь в охотку, чтобы рык по всем распадкам прокатился. Слаще музыки. Ну, девка, спасибо тебе превеликое. Сыт, пьян и нос в табаке.
— Может, яблоко еще съедите?
— Хватит. Не в коня корм. Может, лучше сыграем?
— Как?
— В картишки. На носики. Я проиграю, ты мне по носу бьешь, ты проиграешь — я.
— Я в азартные игры не играю. Это нехорошо. Мне стыдно за вас, Иннокентий Степаныч. Мне и за папу стыдно, когда он играет в преферанс. И ему стыдно, а не может преодолеть эту слабость. А вам не стыдно?
— Ни в одном глазу. Да не обижайся, девка, не обижайся. Губы-то не дуй. Я старый тигр, меня переделывать поздно, может, еще как сыграем?
— Давайте в шахматы.
— Нет, у меня с них голова болит и в сон клонит. Ох, накормила ты меня, совсем разомлел. Признаюсь тебе, девка. Когда сыт, просыпается во мне что-то кошачье. Помурлыкать охота, потереться, спину повыгибать. Или попрыгать, порезвиться в свое удовольствие.
— Пожалуйста, Иннокентий Степаныч. Резвитесь на здоровье, а я почитаю.
Тигр Кеша подошел к буфету и потерся боком, сладко зажмурившись. Буфет закачался — посыпались, зазвенели рюмки, тарелки, чашки, старинный фарфоровый сервиз. «Теперь-то уж накажут, — радостно подумала девочка Настя, отрываясь от книги. — Пусть, пусть еще что-нибудь натворит!»
Кеша напружинил лапы и прыгнул на ковер, висевший на стене — ковер упал, и Кеша разорвал его в клочки — поточил когти. Потом поиграл немного на рояле — только клавиши в стороны летели, почесал о диван зубы — диван превратился в деревянную скамейку. Кеша натешился, замурлыкал и улегся поспать на куче тряпья.
Вова Митрин ублажал бегемота Онже. Усадил его в папино кресло, накормил тертой редькой со сметаной, суточными щами, на десерт влил в него банку вишневого варенья, за едой рассказывал сказки и показал диафильм про Африку. Бегемот был не в духе и потому капризничал. Редьку ел, зажмурившись от удовольствия, но, съев, сказал:
— Ну и горечь. Хуже хины. Наверное, никто ее не ест, вот ты мне и скормил: зверь, мол, много он понимает. Смотри, мальчик. Я тебя насквозь вижу.
Щами упивался, до крошечки вылизал кастрюлю и все-таки сморщился: