К полудню Главного слона разморило, и он направился к большой железной бочке, оставленной на прошлой неделе малярами. Но Главный слон думал, что в ней вода, а не известка. Уже задремывая, он втянул в себя побольше жидкости и слегка! плеснул на спину, но желаемого холодка не почувствовал. Удивленно обернулся: мать честная, вся спина белым бела. «Как ужасно я перегрелся! — подумал Главный слон. — В хоботе вода закипела. Жара почище африканской будет!» — и с перепугу он полил известкой древних бабушек, ребятишек и домоуправа Тихона Пантелеича, шедшего куда-то по делам.
Тихон Пантелеич, размазывая известку по лысине, закричал:
— Опять ты, Деревяшкин!? Опять за свои шуточки! Один раз простоквашей облил, теперь решил известью? Ах, ты!
— Я-то при чем? — забормотал Сашка. — Вы же видите, где я стою. И сам в известке.
— При том, при том! Кто эту обормотину сюда привел? Я? Нет, ты! Нарочно его подговорил — я тебя знаю. Все смешки, шуточки! Вот я посмотрю, как ты с отцом шутить будешь!
— Какие мешки? — бубнил Сашка. — Нет никаких мешков.
— А! — Отмахнулся Тихон Пантелеич. — С тобой говорить, пуд соли съесть надо.
Девочка Алена стояла на балконе, жираф на земле, но все равно Алена разговаривала с ним, запрокинув голову. Жираф извинялся:
— Не будьте слишком строги к этим сорванцам! Я и не подозревал, что у вас такие низкие потолки. Я бы ни за что не позволил им зайти в квартиру.
Жирафлята, любопытствуя, как живет Алена, сшибли головами лампочки во всех комнатах, а она не успела помешать им, потому что угощала в это время из окна жирафа и жирафлиху.
— Поверьте, мне очень неприятно! Что подумают ваши родители?
— Да уж, — вздохнула Алена.
— Я не переживу, если они подумают, что жирафы — дикие, необузданные, невежественные существа. На старости лет и такой позор!
— И я не знаю, как переживу.
— Разумеется, мои сыновья будут наказаны. Но, боже мой, какой стыд, какой стыд!
— Пожалуйста, не наказывайте. Наказание ожесточает детское сердце. По себе знаю. И не переживайте. Я попереживаю за всех. Я умею переживать. Очень сильно. Давайте лучше споем. Вашу любимую.
И они запели:
Только старый павиан ничего не натворил. Он был в гостях у бледного, худенького мальчика, который приносил ему вчера черствую краюшку хлеба и кусок желтого окаменевшего сыра. Мама мальчика заняла несколько рублей — до зарплаты — у соседей, купила мяса, яиц, муки и состряпала пельмени. Она работала на швейной фабрике во вторую смену и угощала старого павиана сама.
— Мадам. Я прожил жизнь, полную лишений и горя. Редко я чувствовал себя счастливым. Но день, когда я попробовал ваши пельмени, стал лучшим днем моей жизни. Да, мадам. Я не преувеличиваю.
— Полно вам. Пельмени как пельмени. А вы хвалите так, что мне даже неловко, — женщина тем не менее улыбнулась довольно. — Ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Вот я вам еще с пылу, с жару.
— Ах, мадам. Старая поговорка гласит: хлеб, испеченный женщиной, скажет о ее сердце все. У вас доброе сердце, мадам. Хоть вы и не печете хлеба. — И старый павиан, обжигая беззубые десны, с наслаждением глотал сочные, духовитые, аппетитно набухшие пельмени.
Затем они долго беседовали о жизни.
Вернулись с работы папы и мамы, и дикий, нечеловеческий вопль взвился над городом, покружил, покружил и пронесся по окрестностям. Вздрогнул даже Пыхт Пыхтович, всю жизнь пролежавший на печке равнодушно и молчаливо. А дед Пыхто вышел на крыльцо и понюхал воздух. Воздух пах душераздирающим воплем.
— Допрыгались, голуби, — пробормотал дед Пыхто. — Все, созрели. Ждать теперь недолго. — Он вернулся в избу, весело напевая популярный в дни его молодости романс: «Ой, да бирюзовы, да золоты колечки…»
Девочка Настя в это время торжествующе спрашивала:
— Ну, теперь накажете, накажете?! Меня просто необходимо наказать. В доме полный разгром. Папа! Федор Иваныч! Теперь справедливо меня наказать?
— Нет, дочка. Во всем городе сейчас разгром. Виновата не ты, виноваты обстоятельства. А зверь пусть уходит. Тигр есть тигр. Нет, ну надо же вытворить такое!
— Иннокентий Степаныч! Голубчик! Простите! Вы видите, меня даже не наказали. Неужели у моих родители нет сердца? Ведь наказывают только в сердцах! Иннокентий Степаныч, не обижайтесь! О, как я несчастна!
— Ну уж, ну уж, Настя, — сказал тигр Кеша. — Не будь дурочкой. Все будет хорошо. Если, конечно, не будет плохо. Пока. — Кеша скрылся в ночной тьме.