Девочка Настя рассказала.
— И Алена там?! — закричали медвежонок и слоненок.
— И Алена.
— И ее щекотает этот тип?!
— Да. Только говорите, пожалуйста, правильно. Ее щекочет.
— Но он быстренько расхочет, — задумчиво проговорил медвежонок, по привычке посасывая лапу. — Да! Именно так. Придумал. Недаром Замечательный медведь говорил: решительность — вот черта, достойная подражания. Паря Ваней, едем в логово этого рыжего-пыжего.
— Едем! Спасем Алену от конопатого. И за бабушку отомстим, которую он стукнул лопатою.
— Я с вами! Пожалуйста! Не бросайте меня! — попросила девочка Настя. — У меня рубль есть, можем на такси доехать.
— Рубль? Поехали.
Они запрыгнули в такси. Медвежонок хлопнул шофера по плечу.
— Давай, рулевой, потихонечку трогай. Да песню в пути не забудь.
— Желание пассажира — закон для водителя! — ответил шофер и запел:
Опять пригодились балалайки:
За песнями не заметили, как и доехали. Дед Пыхто стоял на крыльце, как будто нарочно встречать их вышел.
Слоненок за шиворот подвел к нему медвежонка:
— Вот принимай. Всю душу вымотал. У родителей и у меня.
— Хулиган?
— Хуже. А хулиган — само собой.
— Врет, упрямится, ленится?
— Хуже. Но и этим всем занимается.
Дед Пыхто понизил голос:
— Что, неужели деньги ворует и дома не ночует?
— И это случается.
— А ведь посмотришь, не подумаешь. Неисправимый, значит. Так, так! — Дед Пыхто подозвал пыхтят. — Готовьте струмент. Помогать будете. Одному не справиться — редкий зверь попался. — Он натянул перчатки с рысьими кисточками на пальцах.
— А ты что тут потеряла? — спросил он девочку Настю.
— Пожалуйста, пощекочите меня. Я не хочу быть белой вороной. Товарищи в беде, и я хочу быть с ними.
— Доверенность есть? От родителей?
— Нет.
— Не могу. Противозаконно.
— Ну, пожалуйста.
— Учишься как?
— Отличница.
— Ну-у, девка, чего захотела. Отличников пальцем не трогаю. Может, недостатки какие есть?
— Есть, один, и самый большой. Я чересчур правильная.
— Переживешь. С таким недостатком не умирают. В люди выходят. Ладно, отойди от греха подальше. Не до тебя.
Девочка Настя, рыдая и ломая в отчаянии руки, уселась на крылечко.
Дед Пыхто принялся за медвежонка: щекотал под мышками рысьими кисточками, играл, на ребрах, как на гармошке, скреб живот главной щекоталкой, прошелся перышком по пяткам. Семеро пыхтят в четырнадцать лапок, чесали, щипали медвежонка — он только сонно, довольно урчал, разнежившись, забыв о мщении. Наконец-то, его как следует почесали, а то все тело зудело. Дед Пыхто вспотел, устал, отбросил главную щекоталку, снял перчатки — перекур, заслуженный перекур.
— Сейчас, сейчас. Дай отдышусь, — бормотал дед Пыхто. — Уж я тебя скручу! Сомну, сокрушу, а ты у меня захохочешь!
Разомлевший медвежонок сказал:
— Бока мне недочесали. Ты, дедок, уж больно нежно на ребрах играешь. Еще пуще чешутся. Надо сильнее, палец-то под ребро, под ребро запускай! Вот так! — Медвежонок ткнул лапой в бок деда Пыхто.
— Йа-ха-ха! — взвизгнул, закашлялся дед Пыхто и выронил трубку.
К медвежонку вернулась обычная живость соображения: «Неужели?» — не поверил он. И еще раз ткнул деда Пыхто.
— Ухи-ха-ха! — подпрыгнул, извиваясь, дед.
Все сразу поняли и мальчишки и девчонки. Бросились помогать медвежонку.
— Ой, миленькие! Ой, не надо! Ой, пожалейте вы старика.
Да, дед Пыхто сам безумно боялся щекотки.
— Щекотно или манно? — закричали ребята.
— Манно, манно! — дед Пыхто, обжигаясь, захлебываясь, полчаса без передыху глотал манную кашу. Взмолился:
— В горле встала. Не могу больше. У меня изжога, гастрит. Кишка тонка у меня, ребятки!
Вдруг раздался, как гром среди ясного неба, оглушительный мрачный бас:
— Свершилось! Попался, старый мучитель! — это заговорил Пыхт Пыхтович.
От его мощного баса задрожала и рассыпалась печка. — Пыхт Пыхтович окунулся в котел с манной кашей — вылез из него весь такой манный и радостный. Бросился к медвежонку:
— Твою лапу, приятель! Сто лет пролежал я на этой печке и боялся пошевелиться. Он из меня пугало сделал, чучело, страшилище. А у меня, между прочим, профессия есть, и почетная. Я рыболов-любитель. — Пыхт Пыхтович смущенно гмыкнул. — Но тоже боюсь щекотки. У нас вся родня щекотливая. Еще мой прадед, Пыхтор-оглы, защекотал сам себя до смерти. Братец мой запугал меня, застращал, уложил на эту печку и велел лежать молча, под страхом смертного смеха. Час расплаты пробил! — Пыхт Пыхтович отер с рук манную кашу. — Сейчас я из него душу вытрясу! А где же он?