Но - мир наш стремится к организации. Тот вредитель, который его создал, вложил во все сущее энергию созидания, чем и предопределил вечный его распад. Гниль, порождающая гниль... Плесень на карточном домике! Мы это изменим.
Вот хаос: казалось бы, враг нам - разрушая сложные связи, он создает неизмеримо большее количество связей простых, а те в нашем несовершенном мире имеют свойство углубляться. Но! В краткосрочной перспективе хаос - наш друг. Он разрушит горы, и пока еще вырастут новые... А в это время многое может произойти.
Прежде чем выпустить тебя в мир, я, пожалуй, призову сюда некоторое количество духов и закрою малые врата. Духи окажутся здесь заперты и начнут перевоплощаться в сущем и в нем же плодиться. Такие сущности люди называют демонами. Внесу, так сказать, свою лепту. Сил моих хватит на создание заклинания, да и эманации, полезные нам, усиливаются. Много крови льется!
Ведь заклинание - не более чем высвобождение и направление акустическим резонансом в потребное нам русло той силы, которая копится в таких, как мы, из эфира, ею пронизанного. В эфир же ее выделяет все: вещи и звери - меньше, люди и духи - много больше. Сейчас сила страстей человеческих переполнила эфир...
Однажды ощенилась у них овчарка, одна из тех, что охраняли овец и, как и сами эти овцы, пассивно участвовали в непристойных камланиях ротмистра. Один из щенков вылез крупнее других, с открытыми глазами и пурпурного цвета. Сразу заскулил, потом взрыкнул сардонически и отчетливо произнес:
- Через сына твоего тут не станет ничего! Ты жарь рыбку, жарь... Балуй царей земных...
Сказал и издох.
«И чего они все на него надеялись», - подумал Спиридон. Ротмистр же не удивился, но несколько дней ходил задумчив, а в одну ночь выгнал Спиридона из пещеры и камлал там долго, выпуская, как и обещал, духов. После был обессиленный с месяц, пока не купил у алатаев пленную уйгурку и затворился с ней в пещере. Вышел оттуда бодрый, вынес и закопал обезображенный труп, завел граммофон. Слушал марши.
В двадцать втором они расстались.
- Любовь без радости была, разлука будет без печали, - легкомысленно произнес ротмистр. Посерьезнел:
- Я запускаю тебя миной в этот никчемный мир и с нетерпением буду ждать взрыва. Но будь осторожен: где-то есть еще Стражи, и случайная, глупая смерть нам доступна. Помни: ты себе не принадлежишь. Надеюсь, доживу до Большой Воды.
И ушел из пещеры не оглянувшись.
Киндыров направился в Ургу, шел через перевалы две недели. Потом он умирал. Уже на спуске в монгольское алатау он попал под снежную лавину и оказался погребен заживо. Кама Ага-Ултай мог долго, очень долго поддерживать в себе жизнь. Но и он не мог растопить над собой тонны снега. Он там и сейчас лежит.
ГЛАВА 4
Спиридон добрался до Бийска, покрутился там пару недель и отправился через Барнаул в Новониколаевск, уже имея все нужные ему для жизни бумаги. Золото, - а его было много, - решало все проблемы, но надо было приспособиться к этой жизни, новой и непонятной. В Новониколаевске была снята комната в старом домике мещанки Кареевой. Домик смотрел окнами на величавую Обь, и в нем было спокойно. Вечерами Спиридон читал книжки, написанные хозяйкиным сыном, беглым белым офицером, все больше про лунные перелеты. Посмеивался. Днями же гулял по большому городу, снова привыкал к людям.
Надо было определяться с профессией. Ввиду новой жизни она могла быть в меру пролетарской, в меру чистой и обязательно тихой. Вспомнив службу свою в Котовском трактире, Спиридон решил быть поваром. Нужные бумаги - о службе его в Петербургских ресторанах, об учебе в Ревеле - были изготовлены новыми знакомыми, ночными людьми со слободки, прозванной в Новониколаевске Шанхаем. Эти же люди разменяли золотой песок на привычные бриллианты. Ничто более не задерживало Спиридона в Сибири, и он выехал в Москву.
Реабилитированная древняя столица государства российского к тому времени уже отмылась от черной сажи военного коммунизма. В городе было шумно. Магазины, люди, люди, трамваи… Спиридон жил в доме колхозника и искал выход на старых, еще синебрюховских, кожаных знакомцев. Все те из них, кто был жив, занимали в новой власти немалые посты, и встреча с ними требовала немалой и недешевой подготовки. Но он не скупился - и нашелся «нужный товарищ».
Яков Саулович Агранов, чекист и сотрудник секретариата самого Ленина, был человеком многих темных, тайных и недобрых знаний. Даже тибетские товарищи уважали Агранова. И боялись. На приеме Спиридон очаровал его знанием некоторых, ранее не известных, тувинских обрядов, и Яков Саулович отправил «проверенного товарища и прекрасного кулинара» в санаторий Горки, где с мая проживал уставший от бурь революции Ульянов-Ленин.
Дух разрушения, исчерпав себя, развоплотился, но жила еще его растерзанная оболочка. Владимир Ленин, в пятьдесят три года - полупарализованный ветхий старик с невнятной речью и сохнущим мозгом - был все еще светел сознанием и пребывал в безнадежном ужасе от того, что творил все эти годы, нося в себе чужую, хищную силу. Инвольтацию над ним, еще юношей, произвел братец Сашенька, ранее отдавшийся подобному духу вполне добровольно. И с той поры понеслось…
Ленин перечитывал бумаги архива, собранные за многие годы. Рвал, жег. Было стыдно. Писал кому-то, что-то объяснял. Проталкивал НЭП. Знал - все пустое. Слушал «Аппассионату», по ночам плакал. Он видел, что одержимость разрушением ушла вместе с ним, и на смену ей пришла одержимость строительством. И, хорошо зная природу этой одержимости, он боялся того, что будет построено.
Всю свою жизнь в быту он был нетерпим и капризен, к людям, окружающим его, требователен до жестокости. Здесь же, в Горках, сделался к ним мягок, добродушен. Когда ему представили еще одного повара, определенного под начало домоправительницы его, Шурочки Воробьевой, рассеянно пожелал тому удачи в труде.
Из села выписал Спиридон давно забытую семью. Хозяйство продали, не торгуясь, как он и велел, и поселились неподалеку от санатория в купленном заранее деревенском доме. Жена скользила по нему тенью, вела дом, хозяйство. Немедленно была куплена корова, поросята. Шестеро детей тоже требовали догляда. Любимый - тринадцатилетний Володенька - рос крепким, шустро учился в поселковой школе, вовсю пионерствовал там и начинал коситься на девок. Бывая в санатории, у отца, он часто видел дедушку Ленина, читавшего что-то, сидя в инвалидном кресле. После, осмелев, сопровождал его на прогулках, рассказывал про интересную пионерскую жизнь. Ленин был сентиментален, жалел о том, что не завели они с Надеждой детей, и Володю, тезку своего, привечал. Вместе они кормили белок, и вместе же их часто фотографировали для газет. Низкорослый Володя смотрелся моложе своих лет и на фотографиях выглядел милым десятилетним ребенком. Когда Ленин умер, он долго плакал, и отец его и сам расстраивался, будучи не в силах его успокоить. Вообще же Спиридон, как и раньше, с сыном не сближался, предоставив того заботам матери и учителей.
Сам же Спиридон жил в большой избе с прочей санаторской обслугой, ни с кем близко не сходился, весь был в работе. На кухне отвечал за рыбные блюда. Был очень ответственным товарищем: вечерами шел в кухонный блок, где к тому времени и не было никого, кроме сторожа на дверях. Сторож впускал его, зная, что придирчивый повар будет отбирать на леднике рыбу к утреннему приготовлению. В один из таких вечеров, по дороге на кухню, в вечерней санаторной аллее повстречал Спиридон Надежду Константиновну Крупскую.
Партийными кличками Крупской были Рыба, Минога, Рыбкина. Люди, дававшие ей эти клички, просто произносили вслух то первое впечатление, которое производила на них эта женщина. Рыбьим в ней было все. Облик: выпученные базедовой болезнью глаза, стянутый по сторонам рот, одутловатость, водянистость лица. Голос: глухой, негромкий, без выражения. Движения: при общей полноте фигуры плавные, но вдруг с резким взмахом руки-плавника. И - ощущение холодности, всегда исходящее от нее. Не острой, морозящей холодности льда, но вялой, постепенной холодности воды и ее обитателей.
Надежный товарищ своего мужа во всех его авантюрных начинаниях, она была полезна ему как помощник, секретарь, но никогда не увлекала как женщина. Для этого была пламенная Арманд. А Надежду мужчины не интересовали вовсе. Если бы она задумалась над этим, то идеальной сочла бы физиологию рыб, для оплодотворения вовсе не прикасающихся друг к другу.