А может, в Алексея кто-то вселился? Попаданец какой-то? Или пропаданец, ежели он идиот. Да ну нет, бред какой-то.
Попаданство или вселение — огромная редкость. И сразу двое в одну семью не могут попасть.
Хотя… если почитать нынешних фантастов, кажется, что куда ни плюнь — угодишь в попаданца. Ощущение, что душу чуть ли не каждого второго дворянина заменила душа попаданца.
Я против воли усмехнулся и качнулся в унисон с остановившимся «мерседесом». Поцеловал на прощание Владлену, вышел из машины и проник в особняк Зверевых, где царила тьма.
Особняк Зверевых
Ночь расцвела запахами страсти, а луна стыдливо подглядывала из-за туч за Павлом и Мироновой. Они целовались на ступенях родового гнезда Зверевых, погруженного во мрак.
Губы девушки уже распухли от поцелуев, а тяжёлое дыхание щекотало лицо парня. Тот жадно шарил пальцами по упругому жаркому девичьему телу. И порой замирал, словно проверял — не спит ли?
— Павел, пойдём, нельзя вот так на улице. Нас увидят, — хрипловато прошептала студентка и схватила паренька за потную ладонь. — Твой дед же спит?
— Наверняка, — осипшим голосом сказал он, отпирая дверь трясущимися от нетерпения пальцами. — Но наверх лучше не подниматься.
— Быстрее. Я сгораю от страсти.
От её слов Павлу стало только хуже. Он едва в обморок не грохнулся, догадываясь, что значат её слова. Ключ же с металлическим стуком упал на ступени.
Миронова подобрала его и сама открыла замок, толкнула дверь и втащила юного дворянина в прихожую.
Они, не сговариваясь, прислушались. В темноте лишь еле слышно дышал кондиционер. Да ещё пахло краской и обойным клеем.
— А у тебя хороший дом, — польстила парню девушка. — И станет ещё лучше. Вы так быстро поднимаетесь по рейтингу. Уже в серебряном списке. Даже сам император отметил ваш род. А уж как он вас наградил! Повтори, какая там сумма?
Мысли Павла путались и никак не хотели думать о каких-то там бренных деньгах, когда перед его глазами вздымались такие аппетитные груди, стиснутые бюстгальтером, который уже не скрывала расстёгнутая блузка. Он сам справился с её пуговицами, правда оторвал парочку. Но это точно вина портного, плохо их пришившего.
— В холле есть кушетка и пара кресел, — пропыхтел Павел вместо ответа на денежный вопрос Мироновой.
— Нет, не пойдёт, — сказала девушка, и дворянин едва не взвыл. — Вдруг твой дедушка спустится, или прислуга? Может, на кухню? Я всегда хотела попробовать на столе.
— О-о-о! — восторженно выдохнул Павел, сравнявшись красноречием с деревенским ловеласом, едва окончившим первый класс.
Юный аристократ торопливо повёл Миронову на кухню, дыша, как возбуждённый паровоз.
Студентка по пути окончательно сняла блузку и вместе с парнем ворвалась в кухню.
— Вот он, — уставилась она на обеденный стол, скрытый мраком. Только на его краешек падал бледный лунный свет, льющийся из единственного окна.
Девушка уселась на поверхность чудесной попкой, а парень подскочил к ней, вцепившись в бёдра.
Внезапно студентка зашипела:
— Блин, я, кажется, серёжку уронила. Включи свет, надо найти её.
— Может, потом?
— Включи. Она где-то на столе. Секундное дело.
Парень с чуть ли не животным рычанием подскочил к выключателю и щёлкнул им. Лампочка тут же осветила кухню, после чего Миронова громко завопила, уставившись на противоположный конец стола. Возле него с ложкой у рта выпучил глаза совершенно ошеломлённый Игнатий Николаевич, восседающий на стуле.
Впрочем, уже через миг он прохрипел:
— Добрых вечерочков. Окрошку будете? На диво хорошая получилась. Вам на квасе или вы извращенцы, минералку вам подавай, или ещё чего? И это… не смейте осуждать меня, каждый человек среди ночи может почувствовать голод!
Глава 14
Окрошка действительно была хороша, как и квас.
Я сунул ложку в рот, глядя на багрового от стыда внука, замершего возле выключателя, как олень в свете фар автомобиля.
Миронова выглядела не лучше: вытаращенные глаза, перекошенное лицо, грудь бурно вздымается, будто собирается вырваться из плена тесного кружевного бюстгальтера.
Вопль миг назад прилип к её губам, оборвавшись на самой высокой ноте. Однако он сменился… слезами.
Студентка вдруг соскочила со стола, закрыла лицо ладонями и начала плакать навзрыд, словно Таня, уронившая в реку мячик.
Я поморщился. Ненавижу женские слёзы. Слава богу, у меня есть проверенный способ остановить их. Правда, он… кхем… своеобразный.