- Забудь про маму, - говорю, - Вспомни лучше, что я тебе читал из Теренса Маккены...
- Да ладно! - слегка завелся Кащей, - Я "германа" себе больше раза в месяц позволить не могу, денег потому что нет, долгов тридцать кусков - а тут с твоей картинкой ползал по болотам, как маленький. Толик! Мне ж, на хрен, скоро тридцать три уже. Как мне лавэ поднять? Не идет у меня работа видно, еще с той судимости, самой первой, на биофаке. Так ведь и остался без образования - все да по "грэгашам", да с их базарами...
Удивительным словом "грэгаши" он называл южных кровей коммерческих хозяев розничной столичной торговли бытовой электронной техникой - будучи у них продавцом на рынке "Динамо" Кащей как раз и подсел на героин, проторговался, но отдавать долг отказался даже под страхом смертной казни. Ему переломали ноги, и за три месяца он поправил свое здоровье - а я его навещал. В торговлю Кащей не вернулся - пошел в риэлторы. Женился, воспитывал ребенка - но героин не бросал, отчего Вася и пообещал ему помочь тем летом через псилоцибиновые грибы. Чем еще можно вылечить стойкого опиушника? Кроме буддизма, конечно.
И вот мы пришли на поляну и стали собирать грибы. Собирал в основном я, а Кащей все путал и норовил поедать поганки, приговаривая: "О! Точно! Царские!". Через полчаса я нашел двадцать четыре гриба, и мы, присев по-индейски на свои кожаные куртки под мохнатой лапой ели, аккуратно разжевали ровно по дюжине "истинно апостольских", как выразился этот впечатлительный человек, целиком ушедший в эксперимент.
Потом я ходил по поляне и думал о политике и о своей стране, о людях, ее населяющих, и о том, что эта поляна, возможно, одно из единственных в ней цивилизованных мест. По крайней мере - сейчас. Это было неправильно - но что поделаешь? Из политики вспоминался президент страны, но объединять мысли о нем с попытками представить наше многомиллионное стадо на пути реформ во имя свободы - хотя бы экономической, куда там трансперсональной - было задачей, сродни попытке объяснить законы Дхармы легковесным языком Кодекса строителя коммунизма. Впрочем, кровь проливают совсем по другим мотивам. При чем здесь какой-то несчастный президент? Женское начало надо в себе не ущемлять - все самое глубинное в человеке всегда женское по природе. В нечеловеке, соответственно, наоборот.
Однако все это могло статься неважным, если бы не Чечня. Она меня не волновала - она просто переворачивала мой организм, подобно раковой опухоли. Метастазами Чечни была вся дрянь вокруг - я не мог этого не чувствовать. Впрочем, вся дрянь вокруг была и ее первопричиной. Что вообще она такое, эта Чечня, я уже давно не мог никому объяснить. Штампованный животный страх, принявший цивилизованную форму ежесекундной готовностью к смерти вопреки унижениям - и, ясное дело, к унижению до самой смерти - находился там. здесь, везде. Или это грибочки подходят? Одна фигня.
На Кащея же гораздо больше подействовала кошка. Она сидела и орала на высокой, кажется, осине, когда они пришли на поляну, но как только мы снова начали собирать грибы, она мигом слезла, запрыгнула мне, шерстящему поляну в согнутом виде, на загривок и стала петь песни.
Она была дачная. Дня четыре назад прогрессивный молодежный рэп-коллектив "Буду в мегаполисе" - Фриц рассказал мне это позавчера по-телефону, это он нарисовал им схему карачаровских угодий - угостил кошку "строфарией кубенсис", и с тех пор кошка жила здесь. Искать грибы сама она не хотела - видимо, думала, что они имеют силу только через человеческие руки. Сидела у меня на загривке, мурлыкала - а когда я находил гриб, начинала возбужденно спрыгивать на землю и запрыгивать обратно, как в цирке. Один раз даже толкнула меня под руку - гриб из ладони вылетел, кошка набросилась на него и вмиг пожрала.
- Наблюдай внимательно... - сказал я Кащею, показывая на дико веселящееся животное, - Вот так и ты будешь играть со своим сознанием.
- Я или грибы? - спросил Кащей.
- Ты, - уверенно сказал Вася, - Я пошел искать дальше, а ты посиди здесь, под елью. Поговори с кошкой. Все равно ни хрена не находишь.
- Я приколочу пока, - Кащей довольно кивнул, и пересев из-под лапы на открытое пространство, пожмурился на солнце. Потом достал деревянную трубочку и кисет с анашой. Кошка отчего-то сразу убежала и забралась обратно на свою осину.
"Возможно ли такое, что в ту войну я лицом к лицу встречался с человеком, рукой которого двигала смертельная судьба всех тех, кто спал во взорванных домах? - подумал я, - Бред. Шекспир. Вряд ли, конечно. К этим погибшим я не имею ни малейшего отношения. И сейчас вероятность моей гибели вследствие терракта чрезвычайно... непредумышленна, что ли..."
Тут я увидел еще один гриб и сорвал его. Стоило расслабиться - и они просто подмигивали мне со своих кочек, протягивали радужные паутинки, облегчали всю ту депрессивную тюрьму. "Даже природу они могут уничтожить, идиоты..." - подумалось мне совсем по-детски обиженно, но уже с соглашательским безвыходным акцентом.
Грибов становилось все больше, но обжираться ими не хотелось - тем более, что надо было насушить и взять с собой пару доз, угостить, возможно, танкистов, плюс сегодня еще предстояло ехать к маме, папе, сестре, ее мужу, у которого день рождения, племяннику и племяннице, и там еще кому-то, наверняка. Это в том году я полтора месяца ел по тридцать штук чуть не через день. Однажды - после взрыва домов - когда пришли запуганные до смерти тетки из домового комитета, гнать меня в ночь, дежурить вокруг дома, я, будучи под грибами, вышел на улицу с подарочным в натуральную величину мечом "Робин Гуд". Не знаю, что подумали тетки - на всякий случай они срочно вызвали мне в напарники бывшего мента из третьего подъезда. Всю ночь мы пили пиво и говорили о наркотиках и психологии преступных элементов.
"Как же они упустили древо познания? - подумал я, упираясь взглядом в осину, на которой, на третьей снизу крупной ветке, сидела и орала почти очеловечившаяся кошка, - Сплавили? Разменяли на этот дикий крик? Надо спасать положение..."
Я подошел к осине, схватился руками за нижнюю ветку, и, упершись кедами в ствол, стал взбираться на дерево - припоминая почему-то Кастанеду. У того, мол, все было. А что есть у меня? Томлюсь, как всегда. Сколько себя помнил всегда хотел реализоваться человеческим учителем этой самой жизни. Этих лазаний за кошками по деревьям, этих собираний грибов, этой дурацкой где-то там войны. Потому что в своей собственной судьбе, пафосный и сублимированно ничтожный, никого не признавал, был призван самой неуемной - не верящей в самое себя - гордыней буйствовать в одной, чаще бритой налысо, покрытой множеством шрамов голове. Своей, геройской. Авторской - в линзах тонкой железной оправы. Снимай стеклышки - бить будем...