— Куда ты меня ведешь?
Девочка хихикнула и пошла дальше. Сабина завела меня в ветхий сарайчик, где держали уборочный инвентарь, старые тряпки и прочий хлам. Она знала, что мама не явится сюда, потому что вещей, нужных ей в этот час, здесь просто нет. Зато в сарае была свечка и коробок спичек, будто специально приготовленных к нашему приходу. Когда мы зашли внутрь, и Сабина подперла дверь вилами, мое сердце забилось. В нос ударил запах саманных кирпичей. Крыша сарая текла, как решето. Все внутри отсырело и превратилось в труху. Я подумал, что в ближайшем будущем сарайчик завалится набок.
Сабина зажгла свечу, после чего лунный свет, проникающий через дыры в шифере, стал тусклым и незаметным. Здесь не было окон. Нас окружали четыре тесных стены. Сабина обняла меня за шею и поцеловала. А далее были произнесены, пожалуй, самые захватывающие слова в моей жизни. Она сказала:
— Давай ты покажешь мне свой… А я тебе себя.
Ей было всего одиннадцать лет. Хотя она всегда говорила, что скоро ей стукнет двенадцать. А когда ей исполнится двенадцать, она будет говорить, что ей уже скоро тринадцать. Но, сколько бы ей ни было лет, то, что девочка скрывала под своим платьем, будет и должно оставаться секретом. В те годы я мало что понимал в делах откровенности, но позже я узнаю, что каждая девушка имеет свою цену и именно в этом состоит их главная тайна. Та девушка, которая однажды предстанет перед парнем обнаженной, будет все равно, что вскрытая консервная банка, и цена ее упадет.
— Хорошо, — сказал я и стянул с себя майку.
Я с трудом понимал, что делаю, потому что не знал, к чему мы в результате придем. У меня была надежда, что мы просто посмеемся, и все продолжится, как было. Но глаза девочки сверкали. Она глядела то на мои ноги, то на мои плечи, то на мое лицо, и ее странная улыбка словно говорила: «Я хочу тебя рассмотреть».
Сабина скинула платье и осталась в одних трусиках. Она выглядела обворожительно. Я сделал шаг вперед. Мои руки задрожали, и на мгновение я перестал дышать. Девочка прикрыла ладонями маленькую грудь.
— Теперь ты, — сказала она и прикусила губу.
Мне стало страшно. Я не понимал, почему раздеваться у нее получается так легко. Может, все дело в платье? Чтобы скинуть платье, требовалось лишь расстегнуть одну молнию. Девочка ждала, а я стоял, как столб, не в силах потянуть шорты за резинку.
— Что? — усмехнулась она. — Опять я?
— Нет.
Я собрался. Она уже видела меня в трусах, когда мы купались на речке. С тех пор ничего не изменилось. Я стянул шорты и подумал, что мое лицо пребывает в агонии. Оно полыхало, и девочка это видела. Она хихикнула, и чистые белые трусики скользнули по ее ногам. Сабина выдохнула, точно собиралась прыгнуть в воду. Передо мной стояла обнаженная шестиклассница, и я понял, что это конец.
— Твоя очередь, — произнесла она.
Не помню, что случилось тогда. Я просто оступился. Огонек свечи задрожал, будто готовясь к самому страшному. Где-то в углу запищала крыса. Но Сабина не спускала с меня глаз, как и полтора года спустя, когда будет просить о другом. Пребывая в ужасном волнении, я сказал, что ничего делать не буду, и мы разошлись по домам.
Глава 4
В доле
Мы договорились встретиться в одиннадцать и идти в дом по темноте, но в шесть тридцать с родительского собрания вернулась мама, и все пошло наперекосяк.
Моя мама никогда не пропускала школьные собрания. Ее не волновали споры родителей по поводу частых сборов денежных средств. Она не интересовалась проблемами курения в средних классах и никогда не вступала в дискуссии со школьным участковым. Выступление психологов, вносящее свою лепту в подростковое воспитание, она тоже обходила стороной. Все эти вещи имели значение второго плана. На первом месте была моя успеваемость. Ради того, чтобы заглянуть в классный журнал мама отпрашивалась с работы. А чтобы картина успеваемости была полнее, она ходила в школу просто так, заглядывая к классному руководителю или к учительнице математики. И, конечно, ее визиты никогда не заканчивались для меня успешно.
Глупо было надеяться, что сегодня произойдет что-то другое. Каждый раз, когда мама приходила домой с собрания, она предъявляла мне выписку с оценками и спрашивала, почему у меня столько двоек по алгебре, по химии и по русскому языку. Про многие из них я действительно не знал, про другие знал, но, как и большинство послушных детей, скрывал от нее. В обоих случаях мой ответ был одинаков: не знаю. Мама же думала иначе, поэтому начиналась длинная череда вопросов. Впрочем, ее расследование никогда не кончалось успехом, а мое наказание было одним и тем же. Меня сажали под домашний арест, и я не мог идти к ребятам, и не мог делать ничего, что хотел, пока не исправлялись оценки. Так продолжалось много лет, но, ни в старших, ни в младших классах я не пытался идти судьбе наперекор. Двойки сами появлялись и сами исправлялись, а мама продолжала думать, что это результат ее методов воспитания.