ПРОХОЖИЙ:
Зато какая гордостьдля вас, какая радость, — получатьрумяное, душистое спасибодеревьев ваших!
ЖЕНА:
Дедушка — вот тоже —прилежно ждет каких-то откровений,прикладывая ухо то к коре,то к лепестку… Мне кажется, — он верит,что души мертвых в лилиях, в черешняхпотом живут.
ПРОХОЖИЙ:
Не прочь я был бы с нимпотолковать… люблю я этих нежныхюродивых…
ЖЕНА:
Как погляжу на вас —мне ваших лет не высчитать. Как будтоне молоды, а вместе с тем… не знаю…
ПРОХОЖИЙ:
А ну прикиньте, угадайте.
МУЖ:
Мирновы прожили, должно быть. Ни морщинкина вашем лбу…
ПРОХОЖИЙ:
Какое — мирно!
(Смеется.)
Если бвсе записать… Подчас я сам не верюв свое былое! От него пьянею,как вот — от вашего вина. Я пилиз чаши жизни залпами такими,такими… Ну и смерть порой толкалапод локоть… Вот, — хотите вы послушатьрассказ о том, как летом, в девяностовтором году, в Лионе, господинде Мэриваль, — аристократ, изменник,и прочее, и прочее — спасен былу самой гильотины?
ЖЕНА:
Расскажите,мы слушаем…
ПРОХОЖИЙ:
Мне было двадцать летв тот буйный год. Громами Трибуналая к смерти был приговорен, — за то ли,что пудрил волосы{2}, иль за приставкупред именем моим, — не знаю: мало ль,за что тогда казнили… В тот же вечерна эшафот я должен был явиться, —при факелах… Палач был, кстати, ловкий,старательный: художник, — не палач.Он своему парижскому кузенувсе подражал, — великому Самсону{3}:такую же тележку он завели головы отхваченные — так жераскачивал, за волосы подняв…Вот он меня повез. Уже стемнело,вдоль черных улиц зажигались окнаи фонари. Спиною к ветру сидяв тележке тряской и держась за грядкизастывшими руками — думал я, —о чем? — да все о пустяках каких-то, —о том, что вот — платка не взял с собою,о том, что спутник мой — палач — похожна лекаря почтенного… Недолгомы ехали. Последний поворот —и распахнулась площадь, посрединезловеще озаренная… И вот,когда палач, с какой-то виноватойучтивостью, помог мне слезть с тележки —и понял я, что кончен, кончен путь,тогда-то страх схватил меня под горло…И сумрачное уханье толпы, —глумящейся, быть может, (я не слышал), —движенье конских крупов, копья, ветер,чад факелов пылающих — все этокак сон пошло, и я одно лишь видел,одно: там, там, высоко в черном небе,стальным крылом косой тяжелый ножмеж двух столбов висел, упасть готовый,и лезвие, летучий блеск ловя,уже как будто вспыхивало кровью!И на помост, под гул толпы далекой,я стал всходить — и каждая ступеньпо-разному скрипела. Молча снялис меня камзол и ворот до лопатокразрезали… Доска была, — что моствзведенный: к ней — я знал — меня привяжут,опустят мост, со стуком вниз качнусь,между столбов ошейник деревянныйменя захлопнет, — и тогда, тогда-тосмерть, с грохотом мгновенным, ухнет сверху!И вот не мог я проглотить слюну,предчувствием ломило мне затылок,в висках гремело, разрывалась грудьот трепета и топота тугого, —но, кажется, я с виду был спокоен…