После обеда ребята немного поспали, да и дед, незаметно для себя, задремал в кресле с книгой в руке и, когда он проснулся, в избе стоял полумрак. Он оглянулся на лампу, она стояла потухшая на столе. Надо керосин подлить, слазить в подполье, подумал старик и, с трудом расправляя затекшие ноги, вылез из кресла. На пол упали очки, он, тихонько ругаясь, нагнулся и громко пукнул, от неожиданности проснулся Черныш и тревожно залаял. Сначала захихикал Ваня, потом его поддержал Саня, дед, сдерживаясь, хрюкнул и тоже загоготал. Несколько минут никто не мог сказать ни слова, только смех начинал затихать, Ваня губами издавал похожий дедушкин звук и все начинали кататься со смеху. Дед вытер глаза и попытался встать снова из кресла, как раздался очередной громкий звук и всеобщий хохот. Наконец, сил смеяться больше не было, лампа горела вновь, а ребятишки сидели за столом и дружно хрустели сушками с молоком.
- Дедушка, ты расскажешь историю?
- Да, деда! Расскажи!
- Хорошо. Я тут вспомнил своих друзей, когда учился в институте. Жили мы в общежитии и приключилась с нами странная история. Молодежь поступала отовсюду, с соседних областей, издалека и даже бывших союзных республик. Мы, ребята, знакомые только со своими школьными порядками в родных деревнях и поселках, оказались в круговороте новых правил, событий, людей. Для нас было необычным все, и то, что солидные преподаватели относились к нам, бывшим школьникам, как к равным, и то, что отвечать за свои поступки приходилось, как взрослым, без скидок на возраст и обращений к маме за помощью. Нам нравилось это и немного страшило, бесшабашность и свобода имела границы, каждый определял эти пределы для себя, храбрые и смелые на своем опыте, те, кто поосторожнее и поумнее, на их опыте. Необычных ребят было много, еще больше странных, у всех имелись свои слабости и тараканы в голове, но даже на этом фоне, Славик сильно выделялся. Он был человек общежития, легко входил в любую компанию и обладал замечательным талантом "падать на хвост". Ни один день рождения, ни один праздник, ни одна посылка из дома не проходила без его внимания. Да что там праздник, любая сковорода или кастрюля на кухне была объектом его пристального внимания и изучения. Как он это делал, никто не понимал, любые предосторожности, вроде плотно запертых дверей, состояние полной секретности, бдительные сторожа, не срабатывали. Неосторожно приоткрытая дверь и все, вот Славик, взлохмаченный, с озорной улыбкой, уже сидит за столом с вилкой или ложкой, радостно и громко возвещая о своем появлении и счастье лицезреть всех окружающих людей и, с ходу, расказывающему свежий анекдот или сплетню, не забывая быстро работать инструментом для поглощения вкусностей. Некоторые возмущались, негодовали, но обычно недолго, многие просто смирялись с этим явлением, как с природными сезонами, на слуху было даже название - явление Славика народу и, кажется, это сам Славик и придумал. Еще был - Славик вездесущий, немного обидное - халявщик, торжественное - Душа компании и совсем простое - Хвост. Славик иногда обижался, но быстро отходил и смеялся вместе со всеми над собой. Мы, молодые, зеленые первокурсники, смотрели в рот любому, старше второго курса и верили каждому слову. Так в сентябре мы шумно отметили день рождения Славика, позже узнав, что это его обычная уловка для новичков. Незаметно для себя мы оказались слушателями платных курсов Славика и постигали науку выживания в общежитии, щедро делясь, в виде вступительных взносов, своими припасами и родительскими гостинцами. Мы не возражали и благодаря ему стали разбираться в модных течениях музыки и литературы. Это он привил нам любовь к классическому року, научил разбираться в коньяке и правильно курить трубку. И еще многому, полезным мелочам и бесполезным знаниям и, главное, как правильно принимать его, Славика. Себя он сравнивал с витамином, нехватка которого, равно как и избыток, ведет к плачевному результату, разным хворям и депрессии. С ним было не скучно, невозможно представить, что кто-то мог враждовать с ним, но были у него и враги. Опять таки, непонятно почему, но Славик мог невзлюбить кого-нибудь и это еще мягко сказано, берегов он не видел совсем, неприязнь быстро перерастала во вражду и, далее, в крайнюю форму противостояния - ненависть, не тайную и тихую, Славик просто так не умел, а лютую, беспощадную, на уничтожение. Его врагам можно было только посочувствовать, испорченная, жгучим перцем, еда, прибитые гвоздями тапки, обгаженная, в прямом смысле слова, постель. Никто не видел его за этим занятием, но все знали - это дело рук Славика. Он мстил изобретательно, с выдумкой и долго. Чаще всего его противники ломались, кому приятно быть всеобщим посмешищем, долго, унизительно извинялись, подносили сладкое угощение, которые съедалось в торжественной обстановке, только после этого, топор войны зарывали или ломали, кому как нравится. Некоторые, гордые, не признавали себя побежденными и съезжали из общежития, убеждая других и себя, что на квартире им лучше живется и легче учится. Был один студент - старшекурсник, Григорий Алексеевич, так он обычно представлялся и настаивал, чтобы и другие его так называли. Причина вражды была неясной, по мнению Григория Алексеевича что-то незначительное, совсем пустяк, вроде открытой крышки чужой кастрюли, но Славик невзлюбил его решительно и без компромиссов. На Григория Алексеевича свалилось много испытаний, в виде пересоленной картошки, вызова в деканат по поводу и без повода, дохлые тушки птиц в портфеле, но он не сдался и не отступил, он поступил хитрее, закончил пятый курс, защитился и, с достоинством, удалился на место распределения. Его имя вошло в анналы истории общежития, наравне с прочими выдающимися студентами. Сам Славик хитро улыбался и щурился при рассказах других парней о невзгодах, обрушенных на плечи неприятелей. Он был выше этого и никогда не говорил плохо о человеке, не делал далеко идущих выводов и не переходил на личности. Это был еще один урок от Славика и мы его запомнили. Тогда мы и заметили его странность, он мог замолчать и уставиться на пустую стену или следил за чем-то невидимым и неслышным остальным людям. Если его окликнуть или привлечь внимание, то он, как ни в чем не бывало, отрывался от стены и продолжал разговор. На расспросы по поводу его действий, удивленно округлял глаза и очень искренне не понимал, о чем речь. Еще он не любил, когда трогают его или его вещи, реагировал сразу бурно и агрессивно, но если ему нужно было что-то от другого, то он включал все свое обаяние, нагло врал в глаза и грубо льстил. Если это не срабатывало, то он переходил к длительной осаде, ходил кругами, канючил или красноречиво вздыхал. Его эмоции были простыми, легко читались и не были секретом ни для кого. Мы, друзья Славика, так звали нас в общежитии, постепенно свыклись с его причудами, единственное, к чему было трудно привыкнуть и, еще тяжелее объяснить, были его пропажи. В прямом смысле, он мог исчезнуть в любой момент, в любом месте на день или несколько дней, без объяснений. Вернее объяснения были, но после очередного, десятого по счету дядюшки, который внезапно заболел и ему понадобилась срочная помощь Славика в виде ухода, лечения, пересадки органа и переливания крови, даже самый наивный из нас перестал ему верить. Вня