Вот, к примеру, делят братья тятино наследство, делят, делят, а один всегда недовольный будет, начнут ссориться и остановиться не могут, разругаются до того, что смерти желают родному брату. Самый обиженный плюнет на родство, семейные узы, черной ночью проскользнет к ведьме и, глядишь, ворон сидит на дереве, косится своим страшным глазом, карканьем наводит тоску на живых. А вскоре, его брат, вроде всегда бодрый и здоровый, спадает с лица, на смену румянцу приходит серая бледность, вдруг одолевает болезненный кашель и его имя переходит из списка живых в другой, скорбный список. Кто совершил зло, не становится счастливым, зло только умножает зло и разъедает души. Много людей хотели расквитаться со старухой, но вот какая напасть, как соберутся они возле дома ведьмы, решимость их куда-то исчезает и храбрость тает, словно кусок масло на жаркой сковороде. Нет, бывало, и не раз, заскакивают самые удалые в избу, сабельной машут, а там и нет никого, пустая изба. Приходилось возвращаться людишкам обратно, кто неистово крестился, кто оставался с неутоленной жаждой крови, кто с тайным облегчением, только с вершины высокой сосны смотрел на них черный ворон, провожал насмешливым взглядом, а то и кричал, что-нибудь обидное вслед, на своем, вороньем языке. Пробовали поджигать старухин дом горячие головы, но всегда что-нибудь мешало довести дело до конца, дождь вдруг пойдет проливной, хотя с утра было солнышко и ничто не предвещало непогоды, либо ветер так дунет, что огонь потухнет в неподходящий момент. Недолго людское возмущение длилось, скоро все становилось, как прежде и снова кто-то крался ночью к страшному домику, и зажигался тусклый огонек в нем. Много чего слышали стены этого дома, много слезливых посулов и богатых обещаний, но ведьма слишком хорошо знала человеческую природу и доверяла только сиянию серебряных монет и золотому звону. Если же не было ни того, ни другого, то цена вырастала неимоверно, расплата была тем, что и оценить было трудно, честь, достоинство, но чаще всего на весах оказывались здоровье, либо, самое ценное, что есть у человека - жизнь. Никто точно не знал, как совершался расчет, участники хранили свою тайну до самого гроба, под страхом смерти своих детей и близких, свидетели молчали, да и свидетелей никаких не было, подлые дела не любят посторонних ушей. Замечали только люди, что иногда старуха преображалась, и походка становилась тверже, и лицо гладким, даже спина выпрямлялась.
Ну вот, пора вернуться к нашей семье с ребятами. Дело было поздней осенью, снежок прикрыл грязь, тропки-дорожки, упавшую листву, и уже не собирался таять, реки по утрам прихватывало тонким льдом, особенно вдоль берегов. Поехал отец ребят на дальнюю заимку, проверить звериные ловушки. Проверил, забрал кое-какую добычу и к вечеру обратно двинулся. Тихо было в лесу, спокойно, охотник спешился, тропка узкая и ветки кустов мешали в полный рост ехать. Речушка рядом с тропой журчала, мужик как раз смотрел на воду и думал, что не мешало бы корчаги поставить, свежей рыбки раздобыть. Тропа совсем близко к воде подошла и резко поворачивала, конь первым шел, он-то и напоролся на неожиданность. На ветке сидела черная, как уголь, птица, взмахнула она крыльями, раскрыла свой клюв и пронзительно заорала прямо в лошадиную морду. Шарахнулся от нее конь, попятился, оступился, и мгновение спустя, с шумом и брызгами упал в ледяную воду. Страшно захрипел, заржал он, мужик, не раздумывая, за ним в воду прыгнул, хоть неглубокая речка была, а в этом месте поворачивала и яму вымыла под бережком. Конь копытами бьет по ледку, а выбраться не может, скользят копыта, зацепиться не могут. Им бы развернуться и выбраться на другой берег, отлогий и твердый, галькой покрытый, или, на худой конец, по реке пройти метров двадцать и выйти на той же стороне, без ямин. Но это хорошо рассуждать в тепле, в спокойном месте, а не когда холод схватил за горло и рукой водит паника. Жалел хозяин своего коня, за родственную душу почитал, близко к сердцу принял его жалобный смертельный стон. С головой ушел он в воду, подсел под коня, поднатужился, и почти силой, вытолкнул его на берег. Верил мужик в свою силу, крепко верил, да видимо незаметно года брали свою дань со здоровья, надорвался он, хруснуло что-то в нем, еле живой вылез на берег и на коня сил взобраться не осталось. Добрался он до дома, мокрый, на голове ледяная шапка вместо волос, а в дыхании уже появился легкий, поначалу, незаметный кашель. Жена обтерла его, уложила на теплую печь, горячим питьем напоила, травы поставила вариться. Два дня горел он в бреду, срывал с себя одежду, разбрасывал накидки, на третий день пришел в себя, узнал жену, позвал детей, попросил прощения, наказал, где похоронить и снова впал в лихорадочное беспамятство. Сильный человек был, до конца боролся, но одолела его горячка, забрала жизнь. Загорелись похоронные костры, оттаивая мерзлую землю, глухо застучали лопаты, крестились мужики, тихо плакали женщины. Жена его застыла в непомерном горе, стояла замершим столбом, ни слезинки не прокатилось по ее щекам. Напрасно дергали дети за руки, уговаривая пойти домой, не слышала она ничего, ледяной холод проник в самое сердце и уже никуда не уходил. Стояла она без платка около могилки мужа, пряди ее по ветру развевались, синие глаза невидяще смотрели вдаль. Только под руки смогли увести ее люди домой, она оставалась безучастной, когда дети уложили ее на постель, просто лежала с открытыми глазами и не отвечала, ни дочери, ни сыну, несмотря на их плач и рыдания. Даня посмотрел на неподвижно лежащую мать, сестру, которая возле крутилась, и решил хозяйством заняться, скотину накормить, напоить. Конь тревожно заржал, едва он зашел в хлев, корма у него совсем не осталось и поилка была сухой. Ему пришлось покрутиться, чтобы к вечеру натаскать кормов и вычистить хлев. Наконец, все были сыты и довольны, даже старая коза, у которой на спине выросла шишка и ее держали из жалости. Руки и ноги у Дани налились свинцовой тяжестью и еле двигались, он смог немного перекусить и тут же заснул беспробудным сном. Так за хлопотами день прошел, второй. Маша кормила брата, по дому хозяйничала, за матерью ухаживала, хотя та и лежала, с отрешенным видом, ничего не просила. На третий день, ночью, раздались шаги в доме. Кто-то ходил, не таясь, по-хозяйски, и до того знакомые шаги были, что женщина очнулась, прислушалась, голову подняла, да только в темноте что там разглядишь, ничего не видно. Вот, около стола полы стукнули, вдоль печки прошлись, лавка скрипнула под тяжестью тела и стало тихо. Долго прислушивалась женщина, не выдержала, встала, зажгла огонь, повернулась к лавке и ахнула, чуть свеча из рук не выпала. На лавке сидел ее дорогой муж, в целости и сохранности, по-простому одетый, в сапогах обутый, на нее смотрит, прямо в глаза, только вид у него больно суровый, не улыбается. Она бросилась ему в ноги, обхватила за колени, но прошли сквозь него ее руки, схватили одну пустоту, ударилась она о ребро скамьи лицом, боль была такая острая, что выронила свечу. На шум подскочил Даня, поднял и зажег свечу, смотрит, возле лавки мать сидит, плачет.