В 46-м деду дали квартиру на улице Свободы: трехкомнатную, но с дровяным отоплением. За 12 месяцев уходило кубометров 16. Дед помогал пилить и колоть, «а на протяжении всего года она, бедная, все эти дрова на себе переносила в дом и отапливала квартиру…» Ба-буш-ка…
Через пару лет деду предложили работу в областном Угрозыске – начальником отдела по борьбе с особо опасными преступниками: он отказался из-за командировок. За это деда отстранили от прежней должности и вновь «предложили» работу в районах, «посоветовав» забрать с собой семью и освободить квартиру. Дед схитрил: «Жена отказывается ехать со мной, вплоть до развода. Если хотите – поеду работать один».
И поехал: в то время самым «бандитским» из районов считался Рыбновский. За пару лет дед закрыл многие дела, в основном убийства.
Но не прошло и полумесяца после его отъезда, как бабушку стали вызывать в политотдел, морализируя: «Чтобы спасти семью, надо немедленно ехать к мужу, а из квартиры все равно выселят». Но бабушка оказалась крепким орешком: на счет же «спасти семью»… – это казалось просто смешным после вместе пережитой войны.
Отстали фраера. И дед вернулся: полетели пятидесятые, весной запахло, Сталин умер: не оплакивали.
Дед к этому времени был майором. А в 55-м пришел приказ – всем работающим «в органах» иметь не менее чем среднее образование. «А у вас, Тимофей Александрович, среднее военное…». Пришлось деду идти в вечернюю: трудно с точными науками, когда до часу ночи за бандитами гоняешься, а потом, пока светать не начнет – «учиться, учиться и учиться»: сбылось-таки завещание картавого в кепочке.
Дед пишет: «Иногда досадно было до слез!». Тем не менее большая часть домашней библиотеки собрана дедом: полные собрания и просто «сочинения». Он всю жизнь покупал книги. Знакомый смеялся: «Учись, учись, мы тебе этот аттестат положим в гробок…»
Дед же смеялся последним: он был единственным из 13-ти человек, ежегодно переходивший из класса в класс. Вскоре ему присвоили подполковника – и дедов знакомый понуро отправился в вечерку.
Как, наверное, вскоре радовалась бабушка, избавившись от повинности таскать дрова! Маленькая трехкомнатная хрущевка на первом этаже казалась раем, к тому же – колонка: наконец-то горячая вода…
Дед работал в Рязанском районе, когда в 1962 году снова пришел приказ: всему командному составу иметь высшее образование; не присваивать без него очередного звания. Дед отказался от «вышки». С чином полковника и ушел на пенсию в 60 лет (бабушка говорила, что он очень тяжело переживал свой уход, был полон сил и энергии). Если б мог он просто сидеть! Нет, никогда никаких «лавочек» у подъезда: они с бабушкой другие были.
Устроился вахтером – в штаб гражданской обороны, в типографию, потом стал в Драматическом театре старшим инспектором пожарных. Для меня последняя его работа оказалась «золотой жилой», ведь с десяти до тринадцати я пересмотрела весь репертуар театра; бегала за кулисы, а однажды мерила какое-то платье в костюмерной… Деда в театре любили.
…………
Фотографии, остались одни фотографии… И слово такое, затертое теперь – память. Высокие материи как бы приелись, люди снова хотят простоты: «любовь», «вечность» – сплошная абстракция, когда со старых снимков видишь эти глаза: в них всё – и счастье, и тщета; хотя, какая разница, как обозначить неуловимое?
…Вот 25-летняя бабушка в белой блузке: красиво уложены волосы, слегка подведены брови, и без того – темные…
Вот, будто бы, кадр предвоенного фильма: улыбающиеся деды в парке плечом к плечу, около клумбы: через три часа объявят войну…
Вот дом, где: цветы, низкий абажур, свисающий с потолка, старинное пианино, покрытое белой салфеткой, а наверху – плюшевый медведь, долго валявшийся потом на дачном чердаке: сейчас он прислонен к другому фортепиано…
Бабушкино лицо: прорезающиеся морщинки, мягкий взгляд (но все-таки – в упор), полуулыбка, пышная копна волос на голове…
Ах, если бы бабушку в свое время одеть! Как пошли бы ей все эти шляпки и шелка! У нее никогда не было французских духов, зато на редкость удивительная кожа: до старости бабушка не пользовалась кремами – не было необходимости. Когда я доросла до лет, способных к запоминанию, то увидела: как-то бабушка подкручивала волосы к приходу гостей. Она брала железную вилку, долго держала над огнем, а потом… «Бабушка, как тебе идет!» А потом – пироги, домашнее вино… В карты играли. И меня научили. В пять лет, наверное. Играли «в дурака» пара на пару: «деды» и мы с тетей Верой. Счет превышал два десятка: не помню, чтобы «деды» нам «поддавались» из-за моего малолетства: нет, честно все.