Сжимаю зубы. Подавляю порыв врубить на весь салон музыку и заглушить ее таким образом до прибытия нашего поезда. Подобное обращение царапает грудь, кажется чем-то излишне интимным. Леон — менее цепляло. Это прозвище можно было ассоциировать с кем угодно, но не с собой.
— Подождем на вокзале, — бросаю, спешно покидая салон.
Как трус избегаю тесного пространства. Возвращаю маску надменного ублюдка. Дальше нам не по пути. Из нас двоих должна это уяснить хотя бы она.
На вокзале людно. Мы растворяемся в суете. Гремят пластиковые колеса чемоданов, фоном звучит человеческий гомон. Заказываю два хот-дога и два стакана кофе. Желудок скручивает не от голода, а от того, как она жадно впивается зубами в горячую булку, а после довольно прикрывает глаза. И мне самому безумно хочется жрать. Обгладывать каждую ее эмоцию.
Никогда подобное не крутилось во мне. А тут сука, как волчок. Заведенный механизм, вечный двигатель, который она запустила в своих умелых руках.
Точно ведьма.
— Идем, — хватаю ее крепко и веду к поезду.
Должен отправить одну, но весь план катится к херам. Пока существует хоть один процент что я завтра сдохну, не могу не оторваться перед смертью.
— Ты не бросишь меня? — как чует, что внутри Вавилон рушится.
После всего что пришлось пережить, как отпустить ее?
Молчу, боюсь сморозить глупость. Не умею говорить красиво, не могу правильно выражать свои эмоции, которых во мне отродясь не было, пока в прицеле своей винтовки не увидел ее.
Показываю наши новые бумажки строгой тетке в форме, которая тщательно сверяет их с билетами.
— Да все там правильно. Я внимательный, — выхватываю из ее рук документы и подталкиваю Алину в теплый вагон.
Тетка молчит, видимо привыкла к замашкам вип-клиентов.
Ковровая дорожка скрепит под моими туфлями, вагон наполовину пуст. Перед новым годом цены в СВ до опизденения высокие.
— Наше, — открываю купе и пропускаю в него девчонку.
Она вздрагивает, когда дверь щелкает за ее спиной.
— Я даже не спросила куда приведет меня этот поезд. Бездумно пошла за тобой. Как тогда на дороге.
— Жалеешь? — спрашиваю, хотя знаю ответ.
Обхватываю ее плечи, снимаю пальто. Поворачивается ко мне, гордо приподнимает подбородок. Дикая.
Как ягоды в лесу, чтобы достать нужно все руки исцарапать. Что будет если их попробовать?
— Ты худшее, что случалось со мной, — отвечает и улыбается.
— А из-за тебя моя спокойная жизнь полетела к чертям собачьим, — выдвигаю встречную претензию.
— Спокойную тихую жизнь простого киллера, да? — язвит.
— Последнее время я подрабатывал охранником для одной особы. Избалованная, вредная, не мой типаж, — говорю, а сам запускаю ладонь под свободный свитерок Ягодки, — одним словом, настоящая заноза в заднице.
— Какой кошмар, — глубоко втягивает воздух, а ткань на моих джинсах натягивается при виде ее приоткрытых пухлых губ.
— Я тоже натерпелась. Находилась в компании хама, ублюдка, который водил меня по притонам и пару раз грозился замочить.
— Не повезло, — щипаю ее за сосок, когда поезд наконец приходит в движение, — а мне даже не заплатили за работу.
— Несправедливо, — расстегивает ширинку джинс и я готов слететь с катушек, когда ее кулак плотным кольцом обхватывает мой член.
— В Праге ты начнёшь новую жизнь, поняла? Я открыл счет на твое новое имя, снял хорошую квартиру. Первое время просто отдыхай, ходи по магазинам, салонам и барам. Ты должна забыть все, что произошло в Питере. У тебя будет время подумать где ты хочешь жить дальше. В Россию ты больше не вернешься, Алина. Учи язык, запишись на курсы.
Даю наставления, пока она доставляет мне удовольствие. Не вовремя, но потом будет некогда разговоры вести.
— А ты? — прижимается ближе, пока я пытаюсь сдержать себя и не наброситься на нее.
— Я не сделаю твою жизнь лучше. Наоборот. Я садист и убийца, помнишь? Хочу, чтобы ты вспомнила мозги Садальского. Вбила себе в башку эту картинку и все время прокручивала, когда будешь вспоминать меня. Я не стану хорошим мужем, заботливым отцом. Хищник навсегда остается таковым.
— Люблю тебя, — обхватывает мои губы и я чувствую, что они соленые, — какой есть, такого и люблю. И картинки в моей башке совсем другие. Как ты спасаешь. Закрываешь собой. Рискуешь. Целуешь. Ты любишь меня, Леон киллер?
— У нас мало времени на разговоры, — съезжаю с темы и усаживаю ее на стол.
Бегло расстегиваю пуговицы на джинсах, стаскиваю ненужную вещь и выкидываю прочь. Не могу запретить себе. Понимаю, что поступаю эгоистично. Но этого понимания оказывается чертовски мало. Я оголодал по ней с самой нашей первой встречи, и даже когда попробовал не смог насытиться. Жрал бы сутки напролет, без передышек, сна и усталости. Без эмоций, на голых инстинктах. Развожу ее ноги и резко вхожу. Хочу самому себе доказать что самовнушение работает. Что в груди не разливается непонятное тепло, стоит увидеть ее улыбку. Что я все ещё адекватный, здравомыслящий мужик, а не ванильный ушлепок. Она выгибается, тает в моих руках. Засаживаю на всю длину, но она все равно приникает глубже. Подаётся вперёд, жадно впивается в губы. Цепляется пальцами за мой затылок, прижимается крепче. Вонзается как в спасательный круг. Маленькая. Глупая. Хочется раздавить ее в своих объятиях. Сжать до хруста костей, вбить в себя метровыми гвоздями намертво. Так никогда не было и уже никогда не будет. Снимаю ее со стола и перекладываю на полку. Стаскиваю свитер полностью и отправляю следом за джинсами. Ярость ослепляет, когда вижу на ее белоснежной коже кровоподтеки. Ягодка все понимает, уже научилась меня считывать покруче всяких детекторов.