Возвращаюсь в тачку, развиваю бешеную скорость. Нарушаю все мыслимые и немыслимые законы. Ровная дорога достаточно быстро приводит меня к центру. К желто-зеленому дому, украшенному причудливой лепниной. Не спешу подниматься. Покупаю в магазине самый дешёвый портвейн в тетрапаке. Спускаюсь по ступеням, делаю крупный глоток, тону взглядом в черной мути реки.
Глотаю снова и снова. Все это время она ковыряла мою броню, а я позволял и не придавал этому большого значения. Вчера наконец дошли руки к документам, которые предоставил мне бывший подельник Королева. Темные схемы стали не такими уж и запутанными. Я нашел начало клубка, надёжно спрятанное в сердцевину. И у меня даже появилась идея, как грамотно проникнуть внутрь.
Добиваю остатки, морщусь от гадкого привкуса выпивки. Но именно это помогает мне вспомнить кем я являюсь на самом деле. Откуда вылез и чего должен достичь. Припоминаю что осталось от тех, кто пытался встать на моем пути. Выбрасываю опустевшую тару в урну и направляюсь прямиком в знакомый двор. Вижу тачку у парадной, в которой бессовестно спят два тела. Стражи порядка. Буква закона. Надёжная защита. Мне везёт проскочить внутрь, потому что на улицу выходит парень с собакой. Вспоминаю своих псов, и испытываю некое подобие тоски. Но все отходит на второй план, стоит оказаться мне у нужной двери. Сам превращаюсь в гребанную борзую. Втягиваю носом запах спелых ягод.
Она открывает дверь и сразу же пытается закрыть, когда видит кто на пороге. Вовремя подставляю ногу, не позволяю заблокировать вход. Наша борьба длится не долго. Ягодка безвольно опускает руки и движется внутрь квартиры. В душу закрадывается неприятное предчувствие. Я много раз видел, как ломаются люди. Бывают зелёные и гибкие, как лоза. Кажется и к земле прибило, а один хрен сопротивляются. Отлежаться, побеги пустят, к солнцу потянутся. А есть люди, которые ломаются как спичка. Сухо. С глухим треском. Просто на две части. И это самое страшное, что могло произойти с девчонкой.
— Дверь какого хрена открываешь не глядя, — бросаю хмуро.
Обхожу гостиную. Делаю большой круг, после меньше. Как удав набрасываю кольца на свою добычу.
— Дверь не помеха, не теперь, — отвечает бесцветно.
— У меня есть план, и ты должна мне помочь с его осуществлением.
— Не должна, — заключает неожиданно.
— Должна, — повторяю с нажимом.
— Ради чего? — источает болезненную иронию. — Меня все равно убьют. Отдам я эти акции, или не отдам. Сегодня или завтра. Меня все равно убьют, потому что все хозяева «Артериума» умирают.
— Как твоя мать? — пытаюсь надавить на больное.
Обычно это работает. Из одной слабой эмоции сопротивления, следует новая. Блок падает, на смену апатии приходит новый мотиватор. Злость или жажда справедливости.
— Как моя мать, — забивает последний гвоздь в гроб моей надежды.
Где-то в глубине души признаю, что она ещё долго держалась бодро. Не особо впечатлялась пережитыми потрясениями. Но сейчас понимаю, что времени на депрессии нет. Нужно или возвращаться в строй, или прямиком идти к Королю на заклание. Мне второй вариант не нравится.
— Ты будешь делать то, что я скажу, — чеканю жёстко.
Сдавливаю тонкую шею пальцами, прижимаю затылком к стене. Принимаю угрожающий вид, но натыкаюсь на обжигающую пустоту в глазах. Страха нет. Любые эмоции отсутствуют. Я уже достаточно раз начинал и не доводил дело до конца. Пора возвращать доверие.
Моё незатейливое движение сменяется ее истошным криком. Ягодка смотрит на свой неестественно повернутый мизинец и переводит на меня взгляд полный неверия и ... Обиды?
Сам не кайфую от процесса, но понимаю что времени на длительную психологическую терапию у нас нет. Необходимо немедленно брать себя в руки.
— Ты будешь делать все что я скажу, повторяй.
Ягодка противится. Пытается вырвать из моего захвата свою кисть.
— Три минуты на раздумья, и я сломаю следующий.
— Пожалуйста не надо, — начинает причитать. — Мне больно.
— Две минуты.
— Пожалуйста!
— Одна...
— Ненавижу тебя.
Ее темные зрачки становятся уже, взгляд наконец обретает смысл.
— Повторяй.
Обхватываю безымянный пальчик. Родись она в правильное время и в правильном месте, здесь бы уже красовалось обручальное кольцо, а не угроза перелома.