— Считай эту жалкую сумму, — сказала мать с обидой. Катя порывисто обняла ее и поцеловала в щеку, затем с удовольствием стала складывать стопочки по двадцать пять, по десять — фиолетовенькие и красненькие, мимоходом тщательно их разглаживая. Где мамуля их набрала, будто торговала редиской на рынке и совала за пазуху. От отца, что ли, прятала?
— Нужен конверт, мамочка, так полагается.
— В какой, интересно, конверт ты затолкаешь такую пачку?
— В чем же тогда? Давай просто в газету и перевяжем ленточкой.
— Ты внимательно считаешь?
Катя старалась, ей такое занятие доставляло поистине детскую радость.
— Мамочка, ты у меня прелесть! Пересчитай на всякий случай сама.
— А ты пока возьми у меня на столике коробку из-под арабских духов.
Катя бросилась в спальню, на столике возле зеркала схватила самую большую коробку, желтую, выставила из нее флакон, оторвала атласную подкладку, с хрустом отодрала картонную подставочку для флакона и — бегом к матери. Сама аккуратно вложила в коробку разнокалиберную пачку, лучше было бы, конечно, по сотне, или хотя бы по пятьдесят, но у них действительно не банк и не сберкасса, Елена Леонидовна должна понять.
Марину Семеновну вдруг осенило:
— Катя, а если это шантаж?! Какая-нибудь цыганка узнала телефон Малышева и звонит, думает, у нас денет куры не клюют.
— Оставь, мамочка, о деньгах и речи не было. При чем здесь цыганка, я же знаю голос мамы Настеньки.
— Я пойду вместе с тобой.
— Ни в коем случае, все провалишь. Такие дела делаются без свидетелей.
— Да откуда, в конце концов, ты все знаешь?! — возмутилась Марина Семеновна.
— Как будто ты сама, мамуля, не смотришь телевизор. Мне пора.
Катя вынесла из своей комнаты дипломат, сунула в него желтую коробку так небрежно, будто там не две тысячи рублей, а пачка сигарет, защелкнула замки и — к двери.
— Будь с ней вежлива, деликатна, придумай, что сказать ей при этом.
— Ой, мамочка, деньги сами за себя скажут.
— Осторожнее, смотри, чтобы кто-нибудь дипломат не выдернул. Возьми его под мышку.
— Возьму-возьму, мамочка.
Катя за дверь, а Марина Семеновна к окну, посмотреть, как она пошла, ничего не заметно? Не успела она дойти к окну в спальне, как в дверях звонок и нетерпеливый стук. Марина Семеновна заспешила обратно, открыла — Катя.
— Журнал подай, мамочка, «Юность» седьмой номер. — Дочь нетерпеливо трясла рукой, стоя за порогом. — Скорей!
Марина Семеновна заспешила за журналом, протянула его дочери, но Катя отступила в коридор подальше, жестом показывая матери, чтобы и та вышла.
— Нельзя через порог, мамочка, горе мне с тобой!
Схватила журнал и ринулась бегом, размахивая дипломатом в одной руке и журналом в другой.
Почти всю дорогу она бежала, боясь опоздать, боясь, что Елена Леонидовна не станет ждать и минуты, но в скверик вошла спокойным деловым шагом. Здесь уже было пустынно и тихо, универмаг закрыт, покупатели и спекулянты разошлись и час пик уже спал. Навстречу прошла молодая пара, толкая перед собой коляску со своим чадом. Возле клумбы девочка нюхала цветок, присев на корточки, ей очень хотелось сорвать его, но недалеко сидела бабушка и следила. Девочка украдкой поглядывала на нее и усердно нюхала, передвигаясь на корточках, тянулась к другому цветку, явно выжидая момента. В кустах слышались воровато приглушенные голоса, алкаши делили бутылку (стакан у них, между прочим, называется аршином). Катя пошла резвее и на середине широкой аллеи увидела черноволосую женщину в кремовом костюме с короткими рукавами, с черной сумкой и в черных туфлях. Катя узнала Елену Леонидовну, помахала ей журналом и приложила к груди, цифра семь выглядела спортивным номером. Елена Леонидовна скупо улыбнулась при Катином появлении. Они сели неподалеку от клумбы.
— Не знаю даже, с чего начать, — призналась Елена Леонидовна.
Все на ней такое аккуратное, пригнанное и, конечно же, дорогое, на пальцах, в ушах, на шее, конечно же, серебро и с камнем, наверное, своим, по гороскопу, и сумочка не из кожзаменителя, Катя сразу увидела, и вообще вид профессорши, фирменный по самому высокому счету, вызвал у нее сложное чувство. Она ровесница Катиной мамы, но выглядит явно моложе и ясно, почему — сидит дома весь день возле зеркала и выходит только на прогулку, даже парикмахершу по телефону к себе вызывает, и потому вальяжнее, аристократичнее, породистее ее мамы-труженицы. Увидев набухшую сероватую вену у нее на щиколотке, Катя несколько успокоилась.
— Я вас узнала, Катя, ваше лицо мне знакомо.