— У нас тогда возникли какие-то токи притяжения, — сказал Малышев. — Во всяком случае, с моей стороны. Я ведь приходил к вам в общежитие, комнату до сих пор помню.
— Да? — усомнилась она. — Какая же?
— Сто шестнадцатая, третий этаж.
— Интересно! — Она удивилась, обрадовалась. — Жалко. Не очень-то вы оказались настойчивы. Жалко, Малышев… Мне тогда казалось: вот настоящий парень, мой идеал. Влюблена была в вас и, представьте себе, страдала, — с неловкой усмешкой, задето продолжала она. — Теперь можно сказать, не страшно. Расписание ваше знала, вы были во второй группе лечфака, подкарауливала раза три, а потом дала себе клятву, — она коротко рассмеялась. — После того, как он прошел нос к носу со мной и — нуль внимания.
— Да исключено! — вскинулся он. — Не может быть!
— Что было, то было. С ума сходила. — Она смотрела на свои руки, сложенные лодочкой, улыбалась себе прежней. — Неужели я так сильно изменилась? Вы первый, кто меня не узнал. Надо же — именно вы! Обхохочешься. — Грубое слово, не к лицу ей, и она спохватилась: — Лизавету свою никак не отучу — «обхохочешься» по любому поводу. Так глупо!
Он прежде был с ней на ты, а она с ним только на вы. А сейчас вот и он на вы, и не переступишь грань.
— Значит, это вы, Алька! — сказал он радостно. — Простите меня, я вас всегда помнил, как свою молодость. Я так люблю те годы!
Она протянула ему другой снимок, групповой, они с лопатами на току, одеты кто во что, уже холода, небо в тучах. Он узнал всех своих той поры, неожиданное свидание с юностью. Где она взяла эти карточки, почему у него таких нет?
— Потому что я сама их снимала. В том году в главном учебном корпусе весь первый семестр висела целинная фотогазета. Вы все-все позабыли, Сережа Малышев.
Не надо спорить, он действительно все забыл — но странно ли?
— Своих я узнаю́, — сказал он, разглядывая снимок. — А кто здесь из ваших, интересно, кто где сейчас?
Она показала: вот это Вадим Резник, кожно-венеролог, вот Инна невропатолог, и поныне ее подруга, а вот в центре Сакен Муханов, Малышев его отлично знает, главный хирург области, тогда он еще не был, конечно, главным, но на фотографиях всегда в центре, и на лекциях Сакен всегда сидел на почетном, как он считал, месте, то есть не на Камчатке, а непременно в первом ряду. А вот Регина, анестезиолог, такая была замухрышка, а сейчас Регина Петровна Данилова, а вот Жамалка, жена Сакена, чумолог, уже шестерых родила…
Он перебирал карточки, смотрел-рассматривал, то на себя, то на Альку посмотрит, и подумал вдруг: именно с того лета жизнь его могла пойти по-другому. Марина не ездила на целину, и с ней они сошлись позже. Да, именно с того лета… Никогда он не жалел о прошлом, ошибок, промахов никаких не видел, а вот теперь задумался. Что-то получилось не так, как ожидалось, мечталось, что-то не совсем так… Он был свободен тогда, совершенно свободен выбирать и решать, — вот еще что вспомнилось.
— Сожалеете? И часто так думаете? — Просто так спросила, но можно подумать, что и ради анамнеза, как лечащий врач, тянуть-наматывать свой клубок причины.
— Нет, не часто. Сейчас впервые подумал.
— Разве вы не стали бы хирургом? Стали бы. Вообще, вам жалеть не о чем, свои годы вы прожили без утрат, у вас одни только приобретения, я знаю. — Помолчала, подняла перед ним свою карточку. — У этой девицы тоже могло все сложиться иначе. Именно с той поры.