Но Аллочка ни в коем случае не должна увидеть, даже ненароком, эту кассету. Надо спрятать футляр подальше, а то дети ведь мастера находить запретное в самых укромных местах. Потом, когда-нибудь, если останется жива, Алла узнает, почему отец, обезумев от страха, оборвал собственную жизнь…
В дверь позвонили, и Саша замерла на табуретке, втянула голову в плечи. Уже стемнело, стало совсем холодно – всё-таки середина октября. А который час, интересно? Саша поняла, что разучилась соизмерять время. От ужаса и бессильного гнева в мозгу разладился какой-то очень каждый механизм, о существовании которого она и не подозревала.
Саша с трудом, как старуха, поднялась, и в пояснице что-то хрустнуло. Посмотрела на свои красные колготки, на кружевные рукава – Боже, как глупо, пошло! Опрокинула пустую чашку, не глядя, поставила её обратно на блюдце и потащилась к двери.
Надо было захватить из спальни оренбургский платок, когда сегодня выходила на лоджию. А теперь поздно – простудилась; знобит, и всё сильнее болит голова. Надо бы Аллочке в Медведково позвонить, попросить, чтобы домой на такси ехала. После того, что довелось увидеть на плёнке, страшно отпускать девчонку одну, тем более вечером и на метро.
Тьфу, дура, чего я парюсь? Сама же просила Виктора заехать, чтобы обсудить положение. Весь день сидела, как на иголках, ждала его, а теперь совершенно об этом забыла…
Ещё немного, и станешь такой, как мама. Та после инсульта всё время забывала, что говорит по телефону не только с другим городом, на и с другим государством, из-за чего накручивала на счётчик астрономические суммы. Привыкла, что всё оплачивает Артём – а о том, что его больше нет, не знает.
Саша на поминках умоляла всех друзей-приятелей мужа и их жён даже ненароком нигде не проболтаться, и они до сих пор слово своё держали. Мать только начала более-менее нормально говорить и ходить, уже и гуляет подолгу, а тут снова всё пойдёт по новой. А денег нет, и можно мамулечку потерять запросто – вдобавок ко всем другим несчастьям…
Ариадна Константиновна Шульга совершенно не помнила, что уже много раз говорила дочери всё то же самое. И раз в неделю непременно спрашивала, как там Артём, радовалась, что у неё скоро будет внук, и пространно рассуждала о преимуществах того или иного вида терапии, применяющейся при реабилитации после инсульта. Саша с ужасом ждала, что мать попросит на это деньги, которых теперь нет, и под любым предлогом завершала разговор, передавая семейству привет от покойного Артёма. Мать, чувствуя, что её звонки дочери тягостны, начинала жаловаться и плакать, подключала брата Павла, невестку Аурику, прочих родственников и друзей, которые просили Сашу поберечь маму и быть с ней ласковее.
Да знали бы они, чего Саше стоит беречь мать от самого страшного известия – о том, что Артёма больше нет, и они с Аллочкой ходят по краю пропасти! Мать всё равно ничем не поможет, только получит новый апоплексический удар. Да и от всего большого украинско-молдавского семейства толку нуль. Посмотреть да на них в Сашином положении, какими бы они были ласковыми и как берегли маму…
Саша уже признавалась самой себе в том, что боится ещё и перламутрового с золотом телефонного аппарата, который своим серебристым звонком в последнее время возвещает только о каких-нибудь новых напастях или о желании мамы в очередной раз перепеть древнюю арию. Ну, хоть бы кто-нибудь действенно помог – так, чтобы стало хоть чуточку легче…
– Кто там?
Саше не хотелось включать телевизор и камеру. Перед тем, как спросить, она надела поверх откровенно-прозрачного халатика и красного белья ватный монгольский халат.
– Виктор. Ты просила меня приехать, да я и сам собирался.
Хочет поторопить с продажей квартиры. Он тоже человек подневольный, и руководство требует с него возврата долгов, причём не только его банка, но ещё и пяти чужих.
– Проходи, Витя. – Саша открыла «сицилийские» замки, отступила, приглашая Старосвецкого в холл. – Извини, у меня такой вид…
– Ты прекрасна, дорогая!
Виктор Аверкиевич, как всегда, излучал уверенность и элегантность, хотя заметно похудел. Саше сразу же бросился в глаза шрам на его шее, у сонной артерии, оставшийся после Афганистана. Виктор и сам не раз вспоминал о своём невероятном везении – осколок не достал до сонной артерии всего сантиметр. Чернильного цвета костюм Старосвецкого походил на неизвестную униформу, особенно в сочетании со снежно-белой рубашкой и узким галстуком, похожим на змейку. Плаща на Викторе не было.