Лиза вернулась на несколько шагов и, выставив ухо в направлении динамика, прислушалась. Да, звуки колыбельной доносились сзади, но вовсе не из черной коробочки под потолком. Все еще сзади. Из сгустившейся тьмы.
…Und wenn das Vöglein nicht mehr singt,
kauft dir die Mami einen goldenen Ring.
Wenn dir das Ringlein nicht gefällt…*
* …А если птичка перестанет петь,
Мама купит тебе золотое колечко.
Если колечко тебе не понравится… (нем.)
Песня стала громче или ей кажется? И слышит ли она ее на самом деле? Могла ли она начать слышать то, чего нет, получив травму головы в том злополучном проулке? Лиза не была уверена ни в чем, просто стояла и прислушивалась к темноте и баюкающему женскому пению.
Что-то колыхнулось в этой темноте, и она отпрянула. Сердце в груди заколотилось, теперь убаюкивающий голос пел совсем близко:
…Sch, kleines Baby, wein’ nicht mehr,
die Mami kauft dir einen Teddybär.
Und wenn der Teddybär nicht mehr springt…*
* …Тихо, малыш, не плачь,
Мама купит тебе плюшевого мишку.
А когда плюшевый мишка не будет больше прыгать… (нем.)
В полумраке возникло нечто, напоминавшее сильно истощенного человека, фута на два выше Лизы, хотя та с детства отличалась высоким, «модельным» ростом. Но лишь напоминавшее, потому что человек ни за что бы не выжил после такого…
Белесую и совершенно безволосую голову пронзал огромный цилиндрический механизм или инструмент – что-то вроде металлического шприца. Вместо иглы – на вид стальная, чуть изогнутая кверху трубка, прошедшая точно через разинутый до вывиха беззубый рот и оканчивающаяся вытянутым отверстием. Не в силах пошевелиться, Лиза в ужасе поняла: колыбельная льется из дыры в наконечнике трубки-хобота. Высокое и худощавое тело, каким-то образом выдерживающее низко посаженную изуродованную голову, изредка конвульсивно подрагивало и покачивалось, бледная полупрозрачная кожа, насколько могла видеть Лиза, болезненно просвечивала. Сквозь пленку сросшихся век просматривались вздутые глаза, серые и невидящие, будто глаза стухшей рыбы. На фигуре был повязан засаленный медицинский фартук в темных разводах, болтавшийся на уровне плоской синеватой груди. Больше никакой одежды Лиза не разглядела. Кроме рваных резиновых перчаток… Перчаток, изорванных длинными загнутыми внутрь когтями. Тощие, по-обезьяньи длинные руки из бледных и немощных от локтя превращались в ужасающие орудия убийства, ороговевшие, шелушащиеся и, казалось, выпачканные в чем-то, похожем на засохшую кровь. Когти, скребущие друг о друга, когда существо перебирало пальцами, у основания затянуты в уцелевшую тонкую резину, отчего создавалось впечатление, будто прорвались вовсе не сквозь латекс, но саму белесую кожу существа, как часто показывают в киносценах с оборотнями: когда лунный свет падает на героя, и он претерпевает чудовищную и мучительную трансформацию. Не считая когтей, тварь выглядела совсем немощно, двигалась медленно, периодически опиралась на костяшки пальцев, как орангутанг, и клонилась под тяжестью аппарата с большим сосудом, похожим на кислородный баллон, у нее за спиной, но Лиза почему-то не сомневалась – это все обман… К сосуду вела силиконовая трубка, присоединенная у пробитого затылка к гигантскому стальному шприцу, за прозрачными стенками грязной емкости плескалось нечто темное и отвратительное, осклизлые комки и пена наверху почему-то напомнили ей бадью с плавающими бродящими кусками яблок, в которой Тревор готовил сидр ко Дню благодарения «по своему рецепту».
От внезапной колющей боли в животе у Лизы закружилась голова, и ей пришлось опереться о стену, чтобы устоять на ногах.
– Помните, вы всегда можете уйти.
Потрескивающий голос вырвался из динамика и вывел Лизу из оцепенения боли и ужаса. Развернувшись к свету, еще прижимая ладонь к пульсирующему животу, она бросилась по коридору на заплетавшихся ногах.
Толком не имея понятия, преследуют ли ее,
(обман, это все обман, если захочет, оно ринется с немыслимой скоростью, отталкиваясь когтями от стен и пола и оставляя за собой кошмарные царапины)
Лиза лишь единожды, поворачивая по направлению труб, бросила взгляд через плечо и увидела, как гаснут последние две лампочки; существо окутал мрак, и на то, что оно все еще за спиной, указывали лишь умиротворяющие звуки колыбельной. Словно оно пыталось усыпить, втереться в доверие, прикрываясь чем-то совершенно бесценным, материнской нежностью и любовью, убаюкать, чтобы потом вцепиться и разодрать своими когтями, воткнуть гигантскую иглу или трубку «шприца» и высосать внутренности со всей кровью, чтобы заполнить доверху огромную емкость. Будто брызжущий теплым фальшивым молоком матери аппарат искусственного вскармливания для животных, выращиваемых на убой. Будто хищная глубоководная рыба-удильщик, приманивающая добычу сверкающим впотьмах огоньком на кончике длинного отростка между выпученных глаз (не огонь сигнальной полосы, указывающий верный путь, нет, ложный ориентир, обозначающий только смерть; светит, но не греет), таясь в непроглядной ледяной бездне до тех пор, пока какаянибудь мелкая рыбешка не подплывет достаточно близко, очарованная мерными вспышками в беспросветной тьме. И тогда страшные зубы-иглы