(о Господи, когти, эти огромные когти)
разрывают ее
(мое)
беззащитное тельце.
Перед Лизой протянулся новый коридор и полоса из жужжащих лампочек-мотыльков. И тут, далеко, почти у самого следующего поворота, она заметила фигуру, которую мгновенно узнала. Капюшон неизменно наброшен так низко, что лица не рассмотреть, руки убраны в слитный карман-сумку объемной черной толстовки, отчего фигура казалась беременной или просто пузатой. И она, Лиза, неслась со всех ног навстречу, а позади тварь уже в самом деле с безумным скрежетом царапала пол или стены когтями, наверное, как-то распознав, что ее раскусили, и теперь нескрываемо преследуя.
По крайней мере, меня не раздерут в клочья, горько подумала Лиза, не сбавляя скорости, а может, даже удастся сбить его с ног, кто знает, может, и удастся…
И вдруг – забрезжил свет, не мерцание жуткой рыбыудильщика, не сияние смерти в конце коридора, но свет надежды на спасение! Один из отрезков между лампами впереди не был стеной, но был железной дверью с маленьким квадратом окошка.
Остановившись столь резко, что голова пошла кругом, Лиза схватилась за дверную ручку… и та со скрежетом поддалась. Ворвавшись в комнату и обернувшись, она обнаружила высокий металлический стеллаж с полками, заставленными самыми разными банками, пузырьками и бутылями темного коричневого, зеленого и синего стекла, вдруг напомнившего ей о пабе недалеко от метро, куда она собиралась зайти после работы.
(только бы хватило сил! только бы…)
Она толкнулась о стеллаж бледным обнаженным плечом, и все содержимое протестующе зазвенело, оказавшись гораздо тяжелее, чем на первый взгляд. Еще толчок изо всех сил, хотя чертов шкаф сдвинулся лишь на пару дюймов. Но Лиза и не думала сдаваться. Только не сейчас: чудом избежав столкновения с монстром или с тем, кто, возможно, его и создал и говорил с ней через динамики.
Горящая лампа дневного света под потолком замерцала, словно о чем-то предупреждая. Из-за двери, явно приближаясь, пела тварь голосом Марлен Дитрих. А ведь и правда! Марлен Дитрих. Каким-то непостижимым образом сейчас она вспомнила имя обладательницы этого умиротворяющего голоса; видимо, в ужасе разум способен проделывать такое – вдруг выуживать из себя случайные фрагменты воспоминаний, которые никак не желают всплывать на поверхность при обычных обстоятельствах, как ты ни стараешься. Но стоит очутиться на волосок от смерти, как даже самые мелкие давно позабытые детали обретают безумную ясность…
Когда плечо пронзило болью от очередного удара о холодную металлическую стенку, а Лиза насмерть уперлась босыми ногами в кафель, стеллаж накренился и наконец с оглушительным грохотом, будто что-то взорвалось, рухнул на правый бок, перекрыв собой дверь снизу. Одна дверца открылась, стеклянные сосуды высыпались, со звоном ударяясь о плитку и разлетаясь на осколки. Комната наполнилась запахом формальдегида. В тот же миг, во всяком случае, так ей показалось, оборвалась и колыбельная по ту сторону, в коридоре.
Едва переведя дух и собрав подол сорочки левой рукой, Лиза осторожно, стараясь не шуметь во внезапно образовавшейся тишине (хотя куда уж больше?), вскарабкалась на стеллаж. Медленно прильнула к оконцу в двери. И увидела скрюченную белесую спину существа с наполовину заполненной емкостью, в которой плавали какие-то подозрительные ошметки. Оно стояло там, почти в полном мраке: слабый свет от лампы дальше по коридору – ближайшее желтовато-серое крылышко полумертвого мотылька, – очевидно, все же доставал сюда, придавая твари видимые очертания. И не только. Хотя Лиза разглядела это не сразу. Подобие вытатуированной метки за ухом, нечеткого знака принадлежности концентрационному лагерю, но без цифр: «AMORFO».