Правда, Софи, должно быть, считает по-другому. Замечательно! Софи другая, Софи заботливая. «Младшая сестра повзрослела раньше старшей, и слава Богу!» – часто говаривала мать и, наверное, до сих пор твердит. «Потому что забота – это тяжелый труд, кажущийся порой непосильным», – или как выразилась мама Стефани? Но если работа детской няней постепенно отнимает любовь к детям, разве быть сиделкой для той, которая из уважаемой, образованной, красивой женщины превратилась в безвольную замкнутую каргу, когда-то смирившуюся со всеми страданиями ее дочерей, точно так же не означает убивать в себе любовь? А если этой любви и так почти не осталось? Может, тогда бегство – даже не эгоизм, а отчаянная попытка сохранить крупицы чего-то, что испытывала смутно в далеком-далеком детстве?
Все то, что происходило с ней главным образом до Нью-Карлинга, заставляло Лизу подолгу сидеть в тишине и задаваться множеством опасных вопросов, которые, будто острые ногти, не только срывали запекшуюся кровавую корку с ее ран, но и вонзались во что-то, уже относящееся не только к ней одной, но и к огромному множеству людей, быть может, ко всему организму человечества целиком. Что-то вроде окаменевшей черной кости под слоями мяса, видоизменяющейся одежды и бесконечной золотистой пыли вымысла.
Вспоминая девчонок, с которыми общалась в средней и старшей школе, она вдруг поняла, что никто из них, включая ее саму, не любил говорить о том, что творится у них дома. В то время Лиза не особенно стремилась возвращаться домой – Бетси Митчел и Нора Олин, казалось, тоже. Около часа они еще стояли у школы и болтали о какой-то чепухе, которую никогда даже не упоминали при любых других обстоятельствах, а потом, все-таки отправляясь вниз по улице, шли так медленно, что их обогнал бы ползущий младенец. Могло ли это послужить главной причиной их дружбы? Однако той, кто делал первый шаг и затем невольно держался впереди по дороге из школы, всегда была именно Лиза – дома ждала Софи, надолго оставлять ее там одну она себе позволить не могла никак.
И чем дольше она об этом думала, тем больше деталей всплывало в памяти. Они не приглашали друг друга в гости, даже на дни рождения: отмечали в закусочной у старины Гэрри Смита, реже в «Пайнс Фуд» и «Кевинс Кэнди Бир», с годами окончательно осев у Кевина (Бетси говорила, что Гэрри бы расстроился, начни она покупать пиво, хоть и сладкое, там же, куда бегала за бесплатными конфетами). Нора жила в десяти минутах ходьбы от «Пайнс Фуд» с дядей и тетей, которые были «помешаны на успеваемости». Она всегда произносила это как бы в шутку, но на ее руках, бывало, возникали странные синяки, носила Нора чаще всего брюки или юбку до икр и гольфы, а на физкультуре – закрытый спортивный костюм. Прежде чем взглянуть на результаты теста, сидела с закрытыми глазами, веки которых подрагивали, – пока разносили листки и какое-то время даже тогда, когда пройденный тест оказывался перед ней на столе. Кто-то считал ее заучкой, хотя отличницей она не была, к тому же залихватски играла рокабилли на гитаре, неплохо пела и не раз говорила, что ненавидит учебники, что лучше отправиться в путешествие автостопом, зарабатывая выступлениями в придорожных забегаловках, чем поступить в колледж. Надо ли уточнять, что гитару она могла взять в руки только в музыкальном классе или на свидании со своим парнем, разделявшим ее любовь к старой доброй музыке раскрепощения и свободы… А Бетси всегда прощалась за квартал от своего дома и шла дальше одна. Их обычный маршрут предполагал для Лизы две остановки: сначала у дома Норы, ближайшего к центру города, затем, минуя три квартала, у дома Бетси, – и всю среднюю школу Лиза была абсолютно уверена, что Бетси живет в крайнем доме на Уиллоу Стрит. До тех пор, пока та не пропустила почти неделю занятий и Лиза не решила проведать подругу. Каково же было ее удивление, когда женщина, отворившая дверь того самого дома, у которого они всегда расставались с Бетси (потом Лиза поворачивала и направлялась к себе), сказала, что произошла ошибка и Бетси Митчелл живет на соседней улице через четыре дома от нее. Лиза никогда не рассказывала об этом самой Бетси и вообще не поднимала эту тему ни в обычных разговорах, ни в тех, что они традиционно затевали после уроков. Если Бетси чего-то стыдится и так ей легче, то пусть, рассудила она. В конце концов, Лиза могла ее понять. А Бетси действительно стыдилась… Ее отец погиб еще в восьмидесятых, его расплющило бетонной плитой на стройке, хотя, если бы не плита, рано или поздно его раздавила бы миссис Митчел, отнюдь не в переносном значении этого слова. Лиза видела ее лишь однажды, через незакрытую дверь в приемную директора: дородная дама фунтов под четыреста громко скандалила с заместителем и секретарем, мол, ей приходится собирать дочери по два пакета с ленчем, потому что порции в школе недостаточно питательны и даже на глаз виден недовес (надо полагать, дома еды у них всегда было полно, потому что мать Бетси работала технологом на складе в супермаркете, о чем выкрикнула с гордостью, видимо, чтобы подтвердить состоятельность своих претензий). Тем не менее Бетси съедала и то, и другое, а потом уходила в туалет. В один из дней, когда после школы Бетси с ними не оказалось, Нора проболталась, что та нарочно вызывает рвоту. Став случайной свидетельницей, она пообещала молчать, но все-таки рассказала Лизе по большому секрету. Бетси, очевидно, пошла в отца и совершенно не была склонна к полноте, но как-то раз в столовой вдруг сказала, что мечтает быть стройной. Лиза тогда решила, что попросту ослышалась. Но однажды, перебрав малинового пива в «Кевинс Кэнди Бир», Бетси призналась, что мать заставляет ее объедаться и ставит на огромные товарные весы на их заднем дворе за высоким забором. А в чулане у них целая коллекция всевозможных гирь, чтобы подсчитывать изменения веса вплоть до унций. Гирям мать Бетси давала имена, и больше всего Бетси ненавидела Мими – самую крошечную. Она так и сказала в тот вечер, икнув от пива: «У мамаши рот – все равно что погрузочный ковш, а вот задний проход малюсенький, а то была б она такой жиртресткой? В самый раз для Мими – заткнуть к чертям задницу, вот рванет так рванет!»