С минуту она лежала, не двигаясь. Повторный, более тщательный, осмотр комнаты позволил разглядеть высокий металлический канделябр с семью горящими красными свечами. Нет, не просто канделябр – старинную менору, изрезанную рисунками и неизвестными символами по стволу и походящему на пьедестал основанию, куда тот будто врастал тремя корнями. Чувствительность возвращалась, и следом она поняла: глубокого алого цвета ткань повсюду – бархат. В конце концов ее взгляд упал на портняжный манекен ближе к углу. Манекен с длинной, ниже колен, белой атласной сорочкой – откровенное декольте и подол отделаны кружевом.
Бархатные стены, кружевная сорочка, красные свечи, вся обстановка (за исключением самой меноры, совершенно, казалось, здесь лишней) и воспоминания о последних минутах перед нападением, хотела Лиза того или нет, навевали липкие омерзительные мысли об исчезновениях женщин и сексуальных извращениях, облизывающих обветренные губы языком грязного бродяги. «Ну как же! – подивился охранник Дрю, раскрыв глаза. – Сейчас только и разговоров, что о нем. О похитителе. Уже трое пропали», – или он сказал четверо? «Это все время происходит», – почти хладнокровно отмахнулась Лиза, вечером пятницы покидая офисный комплекс.
Но сейчас это происходило именно с ней. И она даже не могла сказать, пятница ли до сих пор или уже суббота, а может, и воскресенье…
Что ж, выбора нет, если она не хочет здесь окончательно замерзнуть. Воспользовавшись складками внизу одного из настенных полотен, Лиза вытерла ноги и руки (кто бы ни притащил ее сюда, укладывая в ванну, он зачем-то постарался, чтобы ее волосы не намокли), затем подошла к манекену и надела сорочку через голову. Стало немного теплее, хотя слезы по-прежнему просились наружу. Но Лиза велела себе держаться. Просто потому, что всегда это делала. Что бы ни происходило. Да, что бы ни творилось в ее родном доме, когда Тревор, из-за которого все и началось, опять сходил с ума и устанавливал свои порядки…
* * *
– Принеси газету! – заорал Тревор из гостиной, и Лиза в страхе застыла перед лестницей.
В такие моменты она всегда с изумлением думала об одном: откуда он мог знать, что она вернулась из школы, если ни скрип двери, ни всхлип половицы ее не выдал? Позже она решит, что выдавал ее не старый дом, а звук мотора школьного автобуса, но тогда, четырнадцать лет назад, Лиза Гарнетт была на грани того, чтобы поверить в пугающую необъяснимую способность Тревора видеть ее везде и всюду, стоит только перешагнуть порог, когда он дома. Видеть ее крадущейся к лестнице на второй этаж. И затаившейся у нижней ступени, вцепившейся в перила и лямку школьного рюкзака побелевшими пальцами.
– Газету, девочка! Ты что, оглохла? Оказываясь дома, он словно нарочно дожидался ее возращения и начинал громко – порой с ехидной издевкой превосходства, порой со злостью – требовать то или это. Чаще всего бутылку пива или газету. И, Господь видел, газета была лучше. Во-первых, за пивом пришлось бы идти на кухню к холодильнику, то есть отойти довольно далеко от лестницы (что одновременно означало, в самом критическом случае, и от двери наружу; ручка кухонной двери на задний двор была свернута, и дверь не открывалась, Тревор сказал, что так вышло случайно, но Лиза не сомневалась, он сделал это нарочно, как и многое другое, – так что оставалась лишь парадная дверь в прихожей, и он мог преградить ее в два счета). Не то чтобы даже близость лестницы что-то особенно решала, однако символически вселяла смутную надежду, как, например, зажженный свет в окнах, когда идешь по темной улице.
Лиза покосилась на входную дверь. Газета лежала за ней, на крыльце. Она только что переступила этот испещренный черными буквами сверток.
(принести газету, это же всего лишь открыть дверь, подобрать бумажный сверток и…)
Она уже протягивала руку к дверной ручке, как вдруг замерла.
(и отнести ему)
Лиза повернулась и взглянула на приоткрытую дверь в гостиную.
(худшая и самая страшная часть плана; просто зайти туда и положить газету на подлокотник дивана – так он не успеет протянуть руку и схватить тебя, он всегда сидит в одном и том же месте и в одной и той же позе: широко расставив ноги, на средней подушке, там, где диван слегка просел, сидит и глазеет в телевизор… и требовательно орет)