Судья без лица
Мать назвала его в честь святого Далмата Персидского.
Он хорошо помнил её руки и тёплые, тонкие пальцы, которые редко касались его головы. Он всё искал, тянулся к этим прикосновениям, но с годами ласки ощущал всё меньше и меньше. Терялся в догадках, почему так происходит, но в итоге смирился и принял всё это как правило. Он помнил, как она пахла лавандой. Как она любила оставлять крохи своих мыслей на пергаменте, а потом прятать их. Как потом доставала флакончик с ароматическим маслом и старательно стирала с кожи чернила.
О чём она могла рассказывать? Она сочиняла? Жаловалась? Молилась? Сиё только ей и богу известно. Далмат о содержимом не знал или позабыл. Память не поддавалась, не подсказывала, мог ли он хоть раз нарушить таинство и изучить её записи.
Пока отец занимался сделками и преуспевал в торговле, она тайком учила сына читать между строк: в их доме было слишком много книг. Какие-то запрещали брать, какие-то были совсем взрослые и непонятные. Детских вовсе не было, поэтому одной из самых любимых его книг стала библия. Для кого-то это могло быть странным, но в их семье это стало причиной для отцовской гордости. Её Далмат изучил вдоль и поперёк, а прочие книги, для одобрения главы семейства, как раз читал по диагонали.
Ещё он помнил, что у матушки в спальне была фреска, изображающая убийство Каином Авеля. Далмат в деталях запомнил, как она пальцами касалась её, как никому не доверяла протирать там пыль, как выглядели лица и линии на той фреске. Она часто размышляла о том, почему всё произошло именно так, заставляла его думать и проговаривать, какие выводы из всего этого можно было сделать.
Он помнит всё это. Но почему-то не может вспомнить её лица.
***
Детство прошло в тени мраморных залов, где детский смех считали неприличным. Родителей часто не было рядом, воспоминания с годами совсем смазались. Единственное, что Далмат запомнил на всю жизнь: слёзы — слабость, недостойная их рода. Слишком рано главными наставниками для него стали розги учителей. Они не повторяли дважды, не терпели глупых вопросов, а глупыми, к сожалению, находили каждый второй. Они считали нормальным поднимать на него руку и латынь входила в сознание вместе с болью. Не ясно, стоит ли их за это проклинать или благодарить, вознося их имена молитвами, ведь стихи Вергилия действительно запомнились на всю жизнь.
Свист кожи, слёзы, привкус соли на губах. Удары по измученной спине.
«Amor vincit omnia» — твердили губы, пока мальчишка старался подавить очередной всхлип. Нельзя. Иначе ещё добавят.
«Amor vincit omnia» — плакал он в подушку, пытался найти безболезненное положение для сна. Любовь побеждает всё. Ирония, которую он оценит лишь годы спустя.
Мать была по-своему слепа, многое пропускала сквозь пальцы, отводила глаза. Однажды отца поймали на лжи. Такой праведный, такой хороший, на грани похорон в статусе святого. И вот: его уличили в махинациях, а он во всём обвинил её чары и злые умыслы. Судьи назвали её ведьмой. Она, в своей святой простоте, даже не опустилась до оправданий. Через неделю её не стало. Лихорадка, — говорили слуги. Яд, — шептались на кухне. Точных причин никто не знал, но все догадывались: отец Далмата пусть и был последней тварью, но позаботился о том, чтобы она погибла не от пламени.
Когда пересуды сошли на нет, отец приказал сжечь все её книги. Но Евангелие, её последний подарок с золотым обрезом, мальчик спрятал. Это было единственное напоминание — его когда-то любили. Да, её часто не было рядом. Да, она одобряла его учителей. Да, многое было неправильно. Но это не отменяло того, что запах лаванды навсегда связался с её образом, а перед сном он вспоминал её руки, ласково ведущие по его по плечам.
Они молились за её грешную душу, но недолго. Видно без неё отец потерял всякий смысл в поддержании «правильной» картины и вскоре Далмата сослали в монастырь. Мальчишку не предупредили. Всё произошло очень быстро, отец даже не подошёл к повозке, когда слуги помогали ребёнку залезть на высокий порог. Он даже смотреть на это всё не хотел, просто, уходя, бросил через плечо:
— Бог сделает из тебя достойного мужчину. Я — нет.
Далмат молчал и упорно лез в повозку. Слёзы давно кончились, без матери дом стал совсем одиноким и холодным. Ему по-правде говоря не сильно-то и хотелось оставаться среди снующих туда-сюда слуг, незнакомых людей, отцовских деловых партнёров и интриг. Ему вообще мало чего хотелось.
Свою скромную сумку с пожитками он устроил на коленях, равнодушно отвернулся к окну. Пейзаж был серым и неинтересным, а в дороге укачивало. Но главное, что он прижимал Евангелие к груди. Её Евангелие. И на его пожелтевшем форзаце дрожали её последние строки:
«Бойся не грешников, сынок. Бойся тех, кто уверен в том, что абсолютно прав.»